Шрифт:
— Не велено пущать. Уж ежели ты такой напористый, я и разводящего выкликну…
— Выкликну — хе-хе, чортов пень. Давно бы надо. Знаешь, с кем имеешь — с для поручений у его высокопревосходительства, генерала от кавалерии…
Прозвучал свисток, и спор прекратился.
— Значит, завтра товарищи будут расстреляны, — глухо сказал Михеев.
— Э, дорогой товарищ. А сколько их в этот же миг гибнет по всей стране! На войне всегда есть и убитые и раненые.
— Но у нас их особенно много — особенно много дорогих жертв.
— И борьба грандиозная, мировая.
— Ах, Фролов! Да нельзя же в такие минуты так рассуждать. Ведь это же товарищи по борьбе. Больно ведь.
На глазах Михеева показались слезы. Он вспомнил санаторцев; особенно ярко всплыли в его сознании Стрепетов и военкомбриг. Ему не хотелось верить, что они завтра будут расстреляны.
— Ты просто устал. Измучился. Приляг, Миша.
Михеев послушно лег на пыльный пол лицом к ящикам.
Ночью Феня не приходила на чердак. Поутру Михеев и Фролов проснулись с ощущением болезненной тошноты в желудках. Хотелось есть. Фролов пытался острить.
— Этак, пожалуй, и помереть голодной смертью можно. Придет Феня через неделю и увидит здесь наши хладные трупы.
Михеев криво улыбнулся.
— Вот я тебя, Фролов, съем — это будет куда позанятнее. Представь себе, входит Феня и видит: я сижу и с легким ворчанием гложу твою лапку.
— Да, это буде позабористее…
Между тем через слуховое чердачное окно лился рекою уличный шум. То отдельно ржание лошади, то громкий смех или речь всплывали на поверхности этого потока и вновь тонули в нем. Фролов, пригнувшись, посмотрел в слуховое окно.
— Площадь полна военными… Только — стой-ка, да ведь часть из них стоит под стражей… Миша, подойди, посмотри ты.
Михеев подошел и выглянул.
— Да. На самом деле, под стражей. Это казаки окружают солдат. Но кто эти солдаты? Или взбунтовавшиеся, или…
— Или пленные, — добавил Фролов. — Скорее всего пленные.
Площадь внезапно затихла. До чердачного окна стала долетать неразборчивая крикливая речь. Вся площадь заревела в ответ.
— Приветствуют кого-нибудь. Отвечают так, точно лает необыкновенной величины пес.
— Похоже. Жаль только, что не видно того, кто здоровается.
Площадь опять затихла. Снова послышалась крикливая невнятная речь. Она то замолкала, то вновь разражалась, все повышаясь в тоне. Речь снова замолкла.
— Смотри-ка, Миша, — смотри, — офицеры ходят и смотрят у пленных руки. Видишь? Вон вывели двоих и еще. Что это такое?
— Что-то трудно понять…
— Их куда-то уводят в сторону. Жаль, что не видно — куда. Вон видишь, один упал — видишь, крайний офицер бьет его каблуком по животу. Мерзавец. — Брови Фролова сжались.
— Смотри-ка, уводят всех. Вот уже никого не видно, кроме казаков.
Опять с площади понесся шум и крики массы народа. Вдруг — прорезал воздух ружейный залп: т-р-р-р-рах!
— Что это? — вздрогнул побледневший Фролов. — Залп?
— Расстрел. — Губы Михеева задрожали. — Это пленных расстреливают.
Залпы стали продолжаться через ровные промежутки времени.
— А что, если… это… наших стреляют? — робко сказал Фролов, но тотчас же добавил: — Хотя так в бою не ведут себя. Вон на площади казаки стоят кучей и спокойно разговаривают, даже смеются.
— Нет, это расстрел. Слышишь стоны. Это расстрел, — придушенно сказал Михеев. Точно придавленные громадной тяжестью, сгорбившись они отошли от окна. Каждой залп и стон заставлял их вздрагивать.
— Как много! — сказал Фролов. — Как много убитых! — Вдруг оба они бросились стремительно к окну. Внизу пели интернационал.
— Поют… Слышишь… Поют. Кто же это?
— Это наверное из пленных — коммунисты.
— Это наверно санаторцы, — почти шопотом сказал Михеев. — Они… Там среди них… Знаешь… Гм… Гм… Стрепетов… Гм… и — и, ох, др-у-у-у-у-гииие. Яне могу больше слушать этих залпов… Не могу. — Михеев лег ничком на пол, заткнув пальцами уши. Фролов подошел к нему. Постоял над ним как бы в глубокой задумчивости. Покачал головою. Пожевал губами и вдруг неожиданно для самого себя заплакал.
Около двух часов длилась стрельба.
Глава четвертая
Федор бегал по своей санаторской комнате.
— Чорт их знает — испортили все дело. Ну, а еще что?
Он был в сильном гневе. Скуластое лицо потемнело. Он судорожно потрясал кулаками. Морщил брови.
— Ну, а еще что ты видел? — спрашивал он.
Перед ним стоял подросток, одетый в праздничный костюм деревенского парня, в черные сапоги гармонькой, полосатые шаровары с напуском, в синюю рубаху без пояса.