Захару до боли ярко и живо вспомнились прежние выпуски командиров взводов. Вчерашние курсанты в один день становились командирами. К этому дню им шили новенькое, хорошо подогнанное обмундирование, выдавали сверкающие глянцем, приятно скрипевшие ремни, на петлицы гимнастерок привинчивали «кубари» — знаки отличия командира взвода. Утром, после праздничного завтрака, всех выстраивали в физкультурном зале и читали приказ наркома обороны о присвоении каждому командирского звания. Потом начинался большой конноспортивный праздник. Скачки сменялись прыжками через препятствия, манежная езда — рубкой, джигитовка — вольтижировкой. И все оставляло неизгладимое впечатление. Праздник заканчивался парадом всей школы, возглавляемым лихими наездниками-выпускниками. После парада они выходили в большую боевую жизнь.

Грустно стало Захару: он по-прежнему любил армию. В ней он видел воплощение самых лучших человеческих качеств — мужества, готовности к подвигу, крепости духа, внутренней самодисциплины. Может быть, он потому и проникся сразу уважением к Прозорову, что увидел в нем именно такого человека, каким сам еще недавно хотел стать.

Но грусть была минутной, навеянной ожившими воспоминаниями. Рядом ехала Настенька, и в душе от этого — праздник встречи. А впереди — светлая дорога в будущее, в его мечту — большой солнечный город, который уже видится ему во всех своих чертах, впереди цель — стать инженером-строителем, таким же вот, как Прозоров.

Солнце уже клонилось к западу, когда впереди показалась Орловка — два ряда рубленых изб, протянувшихся по обдутому ветрами пригорку. Здесь предстоит ночлег.

Когда сани взобрались на пригорок и въехали в село, Прозоров сказал:

— А знаете, Захар Лариоиович, вам следует забрать свои перчатки у того возницы. Ведь вы его узнаете? Если не будет отдавать, пригласите его ко мне. С волком нужно поступать по-волчьи.

Вечером, когда обоз расквартировался, Захар так и сделал; разыскал возницу и выкупил у него свои шоферские краги. Только пришлось отдать не червонец, а два — один за проезд, а второй — за рукавицы, выброшенные Захаром еще в Вознесеновке.

Под вечер следующего дня обоз подъезжал к Комсомольску. Вглядываясь издали в темную полосу берега, Настенька спросила с наивным простодушием:

— Зоря, а где же город? Он за теми сопками?

— А это и есть город — видишь, вон домики.

— Так какой же это город? Просто деревня!

Да, не это ожидала увидеть Настенька. Удручающее впечатление произвел на нее и занесенный снегом барак, возле которого остановились сани. Но тут же она очутилась среди такого шума и гама, что уж больше ничего не могла толком разглядеть: с работы вернулась бригада Жернакова. Перед Настенькой замелькали черные от мороза лица, смеющиеся глаза, рослые и щуплые парни — все они, приосаниваясь, знакомились с Настенькой, жали ей руку. Она и не заметила, как все ее пожитки исчезли — их унесли в барак.

— Мы тут подготовили тебе сюрприз, — говорил на ухо Захару вихрастый удалец Толкунов.

— Какой?

— А вот сейчас увидишь…

Войдя в барак, Захар сразу увидел «сюрприз». Рядом с комнатой-клетушкой, в которой жили Каргополов и Леля Касимова, белела свежеоструганными досками вторая такая же комнатка.

Захар крепко обнял Толкунова.

— Спасибо, Степа!

— Так это еще не все! — продолжал Толкунов. — В коммунально-бытовом отделе выписали и получили всю обстановку!

«Обстановка» состояла из двух топчанов, грубого стола, двух табуреток и ведра с тазом и умывальником, но и это в те времена было счастьем.

— Вот мы и дома! — сказал Захар, когда они остались вдвоем в своей комнатушке.

Терпко пахли смолой еловые доски, под закопченным потолком нервно мигала лампочка, на огромном, во весь простенок, окне мороз нарисовал волшебные пальмы.

Настенька, с вишневыми от мороза щеками, весело рассмеялась:

— Правду говорят, Зоря, — с милым и в шалаше рай.

Захар помог ей снять платок и шубу и, когда она осталась в одном платье, обнял ее.

С той минуты, как они встретились в Вознесеновке, им не пришлось быть наедине.

— Знаешь, Зоря, — говорила Настенька, поглаживая его колючую щеку, — все эти полтора года я ловила каждое слово о Комсомольске и все пыталась представить себе, какой он. И совсем не думала, что он такой. Думала, ну, самое малое, как Новочеркасск. Ведь столько о нем пишут и говорят! А он же меньше, чем наша станица…

— Значит, разочаровалась.

— Как тебе сказать? Мне все равно, какой бы он ни был. Раз ты здесь — значит, и город хороший. — Она прижалась губами к его губам. Потом отстранилась и, глядя ему в глаза, страстно зашептала: — Родненький мой, как же я соскучилась по тебе! Мне даже не верится, что мы вместе. Только и думала об этой минуте! Иной раз так размечтаюсь, так все живо представлю себе, что даже страшно становится: а вдруг не увижу тебя никогда, вдруг случится что-нибудь со мной или с тобой, пока я в дороге? Ведь на край света ехала, вообразить даже трудно, как далеко…