Захар в эту минуту не чувствовал, как гудят ноги после трехдневной ходьбы на лыжах, не слышал голосов за дощатой стеной. Всем его сознанием, всеми чувствами владело одно: Настенька, милая, ненаглядная Настенька здесь! Они глядели друг другу в глаза и не могли наглядеться. Захар осторожно зачесывал ей назад шелковистые, коротко остриженные волосы, потом принимался целовать ее щеки, лоб, курносый носик, мягкий подбородок.

Да, это была их минута, долгожданная и бесконечно дорогая награда за долгую и трудную разлуку! Они не замечали времени и, должно быть, просидели бы так вечность, если бы не послышался осторожный стук в дверь. Вошел Степан Толкунов, светловолосый красавец в поварском колпаке и фартуке не первой свежести.

— Прошу извинения, я насчет ужина пришел уточнить: вам как — сюда принести или за общим столом покушаете?

— Для начала, Степа, познакомься: Настенька! — сказал Захар. — А это наш с тобой земляк, новочеркасский франт и в прошлом девичий сердцеед, — представил он Толкунова.

— Уж ты скажешь, Захар! — смущенно возразил Толкунов. — Со счастливой вас дорогой, Настенька. — И он бережно пожал ей руку. — Как там наш Новочеркасск, на месте? Ох и соскучился же я!..

— Все так же, по-старому…

— Да, город, конечно, веселый, — заметил Захар. — Но ничего! Скоро и у нас будет не хуже, чем в Новочеркасске. Ну так что, гостюшка, тут поужинаем или пойдем за общий стол?

— Неудобно мне, Зоря, с дороги помятая я вся.

— Принесу сюда, — выручил ее Толкунов, — а то и вправду, какой ужин, когда человек стесняется?

Он вышел, но вскоре появился опять — с двумя алюминиевыми мисками, полными картошки, сваренной вместе с соленой кетой, и двумя ломтями хлеба.

— Немножечко переварил, язви его, — заметил Толкунов смущенно, — но ничего, есть можно… За чаем сам придешь, Захар! — и вышел.

— Ну и достанется сегодня Степе! — усмехнулся Захар, принимаясь за еду.

— За что? — удивилась Настенька.

— Вот за это варево. Испортил продукты.

Бригада Жернакова и здесь жила коммуной, занимая отдельную секцию барака. Двадцать два топчана с тумбочками, длинный обеденный стол из грубых досок со скамейками по бокам, возле торцового окна — книжный стеллаж, и еще один стол — там ленинский уголок; справа, в сторонке, рундук для продуктов и посуды да посредине огромная, как кибитка, чугунная печь на фундаменте из дикого камня и гравия — вот и вся обстановка.

На каждый день назначался дежурный по коммуне. Он должен был топить печь, запасать на день кадку воды и совмещать все дела с обязанностями повара. Но так как не всякому дан талант кулинара, то почти каждый вечер на коммунарском совете под председательством старосты Феди Брендина чинился суд за подгорелую кашу или пересоленные щи, за грязный фартук или за плохо вымытую посуду. Проштрафившегося наказывали по степени виновности. Высшей мерой «социальной защиты» считалось либо наколоть кубометр дров в нерабочее время, либо вне очереди помыть пол, либо постирать всем полотенца с обязательным кипячением в баке. Существовали и другие, более легкие меры наказания, как, например, пропеть песню «Разлука, ты разлука», получить три щелчка по лбу или еще что-нибудь в этом роде. У коммунаров по вечерам стоял хохот, полы были всегда чистыми, а в запасе на каждый день имелся лишний кубометр дров.

Вот и сегодня, едва Захар и Настенька управились с ужином, как за стеной послышался дружный смех. Он не прекращался и тогда, когда раздалось петушиное пение: кто-то во всю глотку прокукарекал на весь барак.

— Что там делается, Зоря? — недоумевала Настенька.

— Наказывают Степана за переваренный ужин.

Он рассказал о порядках в коммуне, и Настенька от души посмеялась.

— Ну, а вечером чем ребята занимаются? — спросила она.

— Так мы же учимся. Я и Каргополов в вечернем строительном техникуме, остальные — в вечерней семилетке или начальной школе. Минут через двадцать тут ни души не останется.

Пришел за посудой Толкунов.

— Черти! — ворчал он. — Слыхали, что они мне присудили? Так это еще не все. Предложили: или на сытый желудок в пять минут съесть дополнительную миску этого варева, или наколоть кубометр дров. Я и решил: чем мордоваться с дровами, так лучше управлюсь с миской, а картошка в глотку не лезет!

Вслед за Толкуновым пришли Каргополов с Лелей. Не раздеваясь, они ввалились в новую комнатушку с криком:

— Ну, где тут наша долгожданная землячка?

Леля шагнула навстречу Настеньке, без обиняков сказала:

— Ну, здравствуй, Настя, с приездом тебя! — И, обняв, поцеловала. — Я — Леля, из Новочеркасска, а это мой муженек, Иван. Наверное, Зоря рассказывал тебе про нас?

— Ив письмах писал, и рассказывал, — говорила немного оробевшая Настенька. — Да я и сама вас знаю — по горкому комсомола. Я же была членом пленума…

— Постой, постой… — Леля внимательно поглядела на Настеньку. — Ведь это ты носила красный берет?