— Далече, паря? — спросил он сипловатым бабьим голосом.

Захар сошел с лыжни.

— А вы далеко?

— До Орловки.

— Сколько до нее?

— Верст двадцать, считай.

— Может, подвезете?

— А деньги есть?

— Найдутся.

— Кидай лыжи, садись.

Блаженный покой растекся по телу, когда Захар с облегчением опустился в сани и лошадь взяла с места рысцой.

— Чтой-то у тебя за чудные рукавицы? — спросил возница, разглядывая шоферские краги на руках Захара.

Потом он начал с нудным любопытством допрашивать Захара, кто он, да откуда, да сколько зарабатывает. Скоро он изрядно надоел Захару. Да и дорога сворачивала в сторону. Привстав с саней, Захар разглядел лыжню.

— Сколько платить? — спросил он.

— А я, как почта, — полтинник с версты. Словом, червонец давай.

Захар подозрительно долго копался во внутренних карманах пиджака. Наконец выдохнул:

— Бумажник потерял…

— Ишь ты, как не повезло, — хихикнул возница. — А был ли он у тебя?

— А то не был! — заорал Жернаков, обшаривая карманы. — Конечно, потерял или забыл в комитете у Сидоренко, будь ты неладен!

— Не виляй, паря! Пока не рассчитаешься, лыжи не дам! — И возница расторопно подсунул под себя лыжи.

— У меня есть масло и хлеб, больше нет ничего, — глухо сказал Захар.

— Такое добро и у меня есть. Давай сюда рукавицы, а взамен бери мои варежки, вот и будет полный расчет.

— Так это же грабеж! — возмутился Захар.

— А обманывать человека честно? Ну, решай! А не хочешь — увезу лыжи, вот тогда ты попляшешь!

И вот на руках Захара уже не меховые перчатки с кожаными крагами, а дырявые варежки. Сбросив лыжи, возница пустил в ход кнут, по-разбойничьи гикнул, и лошадь с места взяла галопом.

«Черт меня дернул связываться с этим кулачиной!» — ругал себя Захар, ходко двигаясь по лыжне. Он испытывал мерзкое ощущение — варежки казались липкими, мокрыми и холодными.

А кругом — глухая ночь. Снежная сумеречь держалась только понизу, у самого Амура. Где-то справа должен быть лесистый берег. Черная стена берега только угадывалась во тьме. Захару чудились очертания изб и старых елей, увешанных прядями мха. Хотелось свернуть туда, устроиться под развесистыми лапами-ветками, развести костер, отдохнуть…

Мучили голод и жажда, стали тяжелыми лыжи. Но у Захара и в мыслях не было останавливаться — вперед, только вперед! До Орловки еще километров двадцать. Где-то на полпути, слева, должно быть село Свободное, за ним нанайское стойбище Дипы. Нужно дойти хотя бы до Свободного, а там будет видно.

И он идет — размеренно, в одном ритме, не спуская глаз с лыжни под ногами. Давно потерян счет времени, давно он не чувствует холода, давно он свыкся с темнотой и безмолвием ночи, а в душе какое-то тупое, полусонное безразличие ко всему — так бывает при сильной усталости.

В голове лениво бродят мысли-видения, сменяя одна другую, а над ними, словно маятник часов: «Раз-раз, раз-раз, раз-раз…» Это лыжи отсчитывают время-шаги.

Самое страшное одинокому путнику вот в такую зимнюю ночь потерять уверенность в себе. Захар не терял ее до тех пор, пока видел две довольно четкие полоски лыжни: рано или поздно они куда-нибудь приведут. Но вот ветер стал заметно усиливаться, в торосах засвистела поземка.

Вскоре Захар стал замечать, что лыжня как бы растворяется под ногами — ее словно что-то размывает. Вот стали видны лишь отдельные обрывки лыжни, а вскоре и они исчезли. Снег завихривался все выше, пока не скрыл все вокруг. Только вверху изумрудной густой россыпью холодно сверкали звезды.

Захар остановился. В висках напряженно бьется кровь. Внутри закаменело от сознания беспомощности. «Только без паники, только без паники…» — твердил он. «Но что же делать? Нужно хорошо все обдумать. Идти по звездам? Вон Большая Медведица, повыше Полярная звезда, вон Волопас». Но в каком направлении находится Свободное, Захар не знал. Руки его начали коченеть. Надо идти, тогда кровь разогреется. Но куда идти?

Решено! Он пойдет к правому берегу. Село где-то там. Вдоль береговой кромки он станет пробираться до тех пор, пока не дойдет.

Стараясь не потерять направление в вихрях поземки, Захар свернул влево. Концы его лыж то и дело попадали под вздыбленные льдины торосов. Чтобы вытащить их, нужны усилия. А силы на исходе. Захар старается идти тихо, повыше поднимать ноги.

Кажется, целую вечность он шел, пока уперся в берег — крутой обрыв в два человеческих роста. Между торосами и берегом оказалась полоса гладкого снега. По ней и пошел Захар. Здесь был затишок и не так курился снег.

И снова шаги отсчитывают расстояние: «Раз-раз, раз-раз!..»