— Ну, что именно? — спрашивала Настенька, усевшись против него. Во взгляде ее милых, добрых глаз были и заинтересованность и тревога.

— Ну, как тебе сказать… Я не стахановец, понимаешь? Я еще не стахановец, а меня уже называют стахановцем. Ну, как это доказать!

— Да пусть их называют! — воскликнула Настенька. — А ты делай свое дело.

— Легко сказать! — Захар откинулся на спинку стула. — Это же нечестно, понимаешь? Это ложь!

— А может быть, ты неправильно понимаешь саму идею стахановского движения?

— Может быть… — вяло согласился Захар.

Назавтра, выйдя на работу, он созвал свою бригаду и спросил: кто как понимает стахановское движение? Спорили долго — до хрипоты. Каждый понимал по-своему. Один — как повышение производительности труда, другой — как применение механизмов в труде, третий — как поиск новых способов, приемов работы, более производительных, чем прежде, и так далее.

Захар достал газету «Правда», прочитал несколько выдержек из передовой и сказал:

— Так вот, давайте договоримся; стахановское движение — это творческий подход к труду. Надо искать новые, самые производительные приемы труда. Давайте искать их сообща. Кто чего придумает — сразу на общий суд… А пока вяжите стропила. Устанавливать будем после того, как бригада Торгуника заменит обвязку верхнего венца. А я пойду к прорабу.

Вскоре он был в конторке у Прозорова.

— Игорь Платонович, как вы понимаете смысл стахановского движения? — спросил он, положив кепку на стол и зачесывая пятерней волосы.

— Ну, как тебе сказать…

В это время в конторку мячом вкатился Аниканов. В последнее время он заметно располнел, а голова на короткой шее, опушенная мягкими волосами, стала как будто еще круглей.

— Здравствуйте, товарищи, — суховато сказал он и подал руку сперва Прозорову, потом и Захару. — Ну, как идут делишки? Как насчет стахановского движения?

— Вот как раз об этом и говорим. — Прозоров насмешливо посмотрел Аниканову в лицо. С первого дня знакомства он испытывал отвращение к инструктору постройкома: «Пустой болтун, демагог». — Вот товарищ Жернаков спрашивает, что такое стахановское движение.

— Нет уж, извините, Игорь Платонович, — возразил Захар, — вы не передергивайте, я не об этом спрашивал вас.

И он рассказал о случае брака Торгуника на строительстве детского сада, а заодно высказал и свою точку зрения:

— Во-первых, крыша могла упасть детишкам на головы, а во-вторых, похабим мы это движение, вот что получается!

— Ты полегче на поворотах, Захар, — повысил голос Аниканов. — Что значит «похабим»? Ты думаешь, о чем ты говоришь?

— А если это правда, тогда как это назвать? — горячился Захар. — Стахановское движение — высшая форма социалистического соревнования, так? Оно означает, что люди знают технику и отлично применяют ее. А какая у нас техника? Что мы применяем нового по сравнению с прошлым годом, когда стахановского движения еще не существовало? Все то же! Так почему же меня или Торгуника называют стахановцами? Мы этого не заслуживаем! Ударники — это дело другое.

Но Аниканов уже не слушал Захара — он получил пищу для своих «разносов». Теперь на каждом собрании он будет повторять рассказ о том, как в его присутствии Жернаков охаивал и поносил стахановцев и стахановское движение. Неважно, что еще говорил Захар, неважно, какую мысль он отстаивал. Важно то, что он сказал: «На стройке похабят стахановское движение».

Кажется, еще никогда жизнь Андрея Аниканова не складывалась так счастливо, как в последний год. Еще прошлой осенью он получил великолепную квартиру с паровым отоплением и обставил ее отчасти казенной, отчасти кузнецовской старомодной мебелью. Нынешней весной приехали его родители. Они поселились в добротном доме, построенном общими усилиями Кузнецовых и Рудневых. Теперь Аниканов-старший, работая возчиком в столовой лесозавода, «набирал силу»: огораживал двор высоким дощатым забором, истово корчевал свой участок под огород и сад, уже выкармливал трех розовых поросят; его двор с утра до вечера оглашался приятным сердцу куриным кудахтанием, петушиным пением. Все шло как нельзя лучше.

Иногда к родителям наведывались Андрей с Кланькой. Их принимали как дорогих гостей: на сковороде шкворчала яичница с салом, появлялись литровые бутылки с брагой.

Каждый день, раскрывая свежий номер городской газеты, Герасим Миронович искал свою фамилию — она довольно часто появлялась на страницах газеты: «А. Аниканов». И когда находил, сладостно было на душе Аниканова-старшего. «Молодец, Андрюшка, язви его!» — думал Герасим Миронович.

С тех пор как Андрей перешел в постройком на должность инструктора по организации соревнования, он стал заметной фигурой в городе. Соревнование и раньше было первостепенной заботой руководителей стройки, теперь же, когда появилось стахановское движение, вся работа горкомов партии и комсомола была подчинена этому. На волне нового движения и всплыл Аниканов. А плавать в подобных случаях он умел великолепно: не проходило недели, чтобы в городской газете не появлялось статьи или заметки Андрея Аниканова, прославляющей стахановцев или критикующей руководителей.