— Ты чего ж это наделал, растебай? — закричал он на Иванку, грозно приближаясь к нему. — Ай ты не видел, что может затор получиться? Ты почему не послал сразу за мной? Вот тебе, растебай вшивый! — и отвесил Иванке одну оплеуху, потом вторую. — Я тебя научу, как работать!

Братья сцепились. Иванка ухватил Алексея за грудки, но старший брат был явно сильнее: он одной рукой защищался, другой оторвал от себя Иванку и оттолкнул.

— Иди, хватит! Наперед будешь умнее.

Иванка заревел от злости, пытаясь снова ударить Алексея, но тот уже успокоился и только отталкивал его от себя.

— Вот напишу отцу, как ты обходишься со мной, черт рыжий! — ревел Иванка, размазывая по щекам слезы.

— Во-во, напиши, как ты тут роботаешь. Может, он тебя поблагодарит. За этим посылал тебя отец, чтобы заторы тут делать?

— Ну и черт с тобой, уеду завтра. Оставайся тут один!

Сплавщики смотрели на всю эту сцену, удивленно посмеиваясь, но, когда братья подошли к костру, все умолкли.

— А драться-то негоже, — первым молвил Гурилев, косясь на бригадира. — Сегодня звеньевого отлупил, а завтра начнешь раздавать оплеухи рядовым сплавщикам.

— Это мы по-свойски, по-домашнему, — примирительно сказал Алексей. — Он у нас лентяй и бестолочь, ну, отец и велел, чтобы я за ним присматривал. У нас дома никто плохо никогда не работал. А этот вот, лопоухий, всегда отлынивает.

Немного времени спустя Захар узнал, что братьев Самородовых послал на Дальний Восток отец. В той деревне, где жили Самородовы, мужики испокон веку, гонимые великой нуждой, занимались отхожим промыслом: одни подавались на юг, в хлебные места, плотничать, столярничать или класть печи; другие шли на север — плоты гонять, корабли строить, а зимой занимались извозом: ходили с обозами за сотни километров от родной деревни. Таким же порядком отец снарядил сыновей на Дальний Восток, наказав вернуться с хорошим заработком: нужно было новую избу рубить, да и подходило время женить сыновей.

Иванка, конечно, не уехал, как грозился он брату. Утром залом разобрали. Работала вся бригада во главе с Алексеем. Скобами соединили две вереницы бревен, огораживающие фарватер от заводей и ненужных рукавов. Дело не обошлось без новых происшествий — двое с головой окунулись в воду.

А потом полетели дни, похожие один на другой, как близнецы. Все втянулись в работу, хотя многие до этого никогда не занимались физическим трудом. Правда, в бараке уже не слышалось такого возбужденного шума, как в первый день, — с непривычки все смертельно уставали. Один Гурилев был неугомонным, но и ему не всегда хотелось балагурить. По вечерам в бараке вокруг печки сушились мокрые портянки — на веревках, на поленьях, на палках, поставленных козлами. Разогретые теплом печки, ужином и горячим чаем, почти всегда без сахара, ребята уже за столом начинали клевать носом, а как только кончался ужин, все дружно заваливались на нары, и вскоре густой, переливчатый храп повисал в воздухе.

Погода стояла теплая, на деревьях зазеленели почки, и все работали раздетыми, хотя вода оставалась еще холодной как лед. Но, проснувшись утром двадцать второго мая, сплавщики ахнули: за окнами падали густые хлопья снега, вся тайга оделась в ослепительно белый наряд.

К полудню снега навалило выше щиколотки. Работа была отменена.

Захар и Каргополов, лежа на животе, читали вслух поочередно книжку стихов Есенина. Рядом, слушая их, сидел Гурилев и перочинным ножом вырезал из древесины шахматные фигуры. Захар дочитал до конца «Анну Снегину» и предложил Каргополову:

— Слушай, Иван, пойдем побродим по тайге? Я ружье возьму.

К тому времени снег перестал валить, через разводья туч брызнуло солнце.

Каргополов поглядел осоловелыми глазами на Захара, словно бы не узнавая.

— Спать хочу убийственно, — вяло проговорил он. — Валяй один. Да, смотри, осторожно там…

Пока Захар натягивал сапоги, Каргополов уже уснул.

Захар вложил три патрона в магазин «фроловки», десяток рассовал по карманам и в прекрасном настроении вышел из барака.

Редкое зрелище открылось ему. Гигантские ели и пихты, одетые в хлопья снега, напоминали величественные новогодние елки, и Захару чудилось, что в их темных ветвях вот-вот покажутся гирлянды разноцветных флажков. Стоило, однако, вглядеться в глухой сумрак лесного хаоса, чтобы моментально перенестись в реальный мир: там, в глубине, тайга была еще более угрюмой, суровей, чем вчера, и казалась даже страшной. Воображение Захара рисовало то медведя, вставшего на задние лапы и зорко выглядывающего из сумрака, то рога сохатого, застывшего в настороженной позе среди мощных стволов, готового каждую минуту сорваться с места и умчаться в дебри.

Захар не полез в заросли, он решил идти вдоль берега, вниз по течению Силинки: позавчера они с Каргополовым видели там огромного, как индейка, косача.

Долго шел он, вслушиваясь и вглядываясь в чащу леса. Возле коряги, у которой еще с первого дня сплава лежало привязанное Каргополовым бревно, Захар остановился: ему показалось, будто в воде под бревном что-то ворочается. Приглядевшись, он увидел метровую рыбину, круглую и толстую, как полено. В первую минуту у него даже мурашки побежали по спине. Но, вспомнив о ружье, Захар сорвал его с плеча. С рыбиной творилось что-то неладное. Она старалась уйти вглубь, но вода вновь и вновь поднимала ее, и тогда рыбина прислонялась боком к бревну и медленно водила прозрачно-темными широкими плавниками. Должно быть, она маскировалась и одновременно отдыхала здесь.