— Удивительно, какая суровая красота, — делился он с Каргополовым своими думами. — Не-ет, я, наверное, никогда отсюда не уеду.

Каргополов посмотрел на него и улыбнулся — глаза сузились, рот — до ушей.

— А ты, наверное, поэт, Захар, — сказал он. — Стихи писал когда-нибудь?

— Пробовал, когда учился в шэкаэм. Да только плохо получались, бросил это дело.

— А я и сейчас пишу. Так, для себя.

— Я где-то читал, не помню где, что в будущем, когда все люди будут иметь высшее образование, стихи будет писать каждый человек. Ты что кончал, Иван?

— Девятилетку. Хотел в вуз, да не на что учиться.

— А кто у тебя родители?

— Отец был попом. Но такой поп, знаешь, советский, не реакционный. В гражданскую войну красных прятал в церкви. Поэтому и в комсомол меня приняли. Сейчас он учителем работает. Бедно живем, семья большая.

За разговором они не заметили, как обогнули болотистую марь и вступили в дремучий пойменный лес. Вверху смыкались мощные кроны старых тополей, осин, елей, пихт, кедров, как-то странно уживающихся здесь бок о бок, — это был верхний ярус, который можно было рассмотреть, только запрокинув голову; пониже был второй ярус из более мелких, но более густых зарослей — белой и черной березы, ольхи, ильма, клена, и, наконец, внизу, оплетая завалы из старых могучих колодин, густо поднялись кустарники. Изрядно разбитая (видимо, еще с зимы) дорога уводила все дальше в глубь этих дебрей.

Но вот впереди среди мрачной колоннады стволов затемнели штабеля бревен и показался длинный рубленый барак. Послышался веселый шум речки, запахло древесной смолой с терпким привкусом подмоченного преющего корья. Дорога уперлась в невысокий глинистый обрыв, под которым искрилась и играла быстрая речушка, извивающаяся в широком лесном коридоре. Уголок этот мог очаровать даже самого равнодушного к природе человека.

Сбросив с плеч ношу, комсомольцы всей гурьбой кинулись к обрыву, гогоча от восторга.

— Вот это да! Прозрачная-то, как слеза!

— А рыба тут есть?

— Папаша, как называется эта речка?

— Речка Силинка, — сказал проводник, присаживаясь на бревна, чтобы дать ребятам оглядеться. — А касаемо рыбы — ленка и хариуса много, таймень есть, чебачок…

— Глубокая она, папаша?

— Всякое есть — и ямины и перекаты попадают. А так, обыкновенно, до груди, до пояса.

Приведя комсомольцев в барак, проводник показал на нары:

— Вот тута и будет ваша квартера.

Барак был довольно просторным — человек на пятьдесят, с замызганными нарами и полом из расколотых бревен, с чугунной печкой, возвышающейся на фундаменте из дикого камня. Помещение пропиталось сыростью, густым запахом прели и смолья. Меж бревен свисали пряди мха, которым были зашпаклеваны пазы.

Захар и Каргополов заняли места на нарах рядом. Неподалеку от них расположился франтоватый москвич в пестром кашне и хромовых сапожках «джимми» — шутник и балагур, всю дорогу смешивший ребят. Холеное продолговатое лицо его с крапинками мелких веснушек на переносье было нежным, как у девушки. Положив скатку, он привалился к ней спиной, потом живо поднялся и подошел к проводнику.

— А деревни тут близко есть, папаша?

— Деревни? — недоуменно переспросил проводник. — Откуда же им тут быть, деревням? Тут же тайга везде. Деревни, паря, по Амуру селятся…

— Тогда понятно, товарищи, это как раз и есть то место, куда Макар телят не гонял. Моя бабка говорила, когда я уезжал, что я попаду именно в это место. Накаркала-таки, старая!

Взрыв смеха колыхнул спертый воздух барака.

Скоро в печке запылали дрова, барак стал приобретать жилой вид.

Под вечер бригадир распределял людей по звеньям. Захар и Каргополов попросились на сплав, где звеньевым был Иванка Самородов — брат бригадира. Сюда же попал франтоватый москвич — Миша Гурилев. Вечером, до захода солнца, Иванка Самородов показал, как держать багор, как цеплять им бревно, что делать, если лесина зацепится за корягу. Показывал он с мужицкой степенностью, неторопливо. В заключение высморкался в два пальца, вытер их о полу рыжего домотканого армячка и преважно сказал окающим тенорком:

— Вот так, робятка! Завтра погоним лес в запань.

— Правильно, Иванка, — так же деловито подтвердил Гурилев. — А когда вернемся, я напишу письмо своей бабке, чтобы она прислала полдюжины носовых платков. Тогда три платка дам звеньевому.

— Это пошто? — хмуро спросил Иванка.

— Чтобы пальцами не сморкался, платочки существуют для этого.

— Но-но, я сам знаю. — Иванка угрожающе повел на Гурилева косящим желтым глазом.