Переписывание не шло Захару на ум. Внимание было рассеянно, настроение подавленное, а душу жег стыд за глупый поступок. Вот почему Ставорский так непонятен — он же бывший чекист! Слово «Дончека» Захар помнил с детства. За этим словом ему рисовались люди, беспощадные к врагам Советской власти. Это они расстреливали в песках за станицей белогвардейских офицеров и бандитов.

Кое-как осилив переписку, Захар пошел осматривать хомут. Велико же было его разочарование, когда он, прощупывая потниковую подкладку в верхнем углу хомута, нашел там перелом на конце дужки. «Не замечал Рогульник или нарочно подстроил?» Этот мучительный вопрос так и остался без ответа.

А потом произошел случай, который круто повернул судьбу Захара и надолго отравил ему жизнь.

Ставорский вызвал его в контору.

— Тебе срочное задание, Жернаков, — сказал он, смачивая кончиком красного языка края конверта. — Подседлай Варяга и скачи на строительство лесозавода. Передашь прорабу вот этот пакет. Пусть прораб сейчас же ответит, сколько ему нужно завтра подвод выделить. Седло возьми мое, аллюр четыре креста! — И он загадочно улыбнулся, подавая пакет.

Варяг, рыжий горячий конек, весело, словно на крыльях, вынес со двора влитого в седло Захара. Повода конь слушался плохо, а к шенкелям и вовсе не был приучен. Захару пришлось взять его на самый короткий повод, но от этого конек стал горячиться еще больше и то приседал, то срывался с места на короткий галоп. Только через несколько минут он послушно приноровился к воле всадника и понес его легкой, ровной рысью.

Захар выехал на знакомую дорогу, уходящую в тайгу, и немного дал коню повода. Тот сразу взял галопом, прося полной свободы. Захар дал ее. Варяг прижал к голове маленькие уши и выстлался в сумасшедшем намете.

Все пело в душе Захара. До боли в сердце знакомое и дорогое ощущение полета, когда ветер резко бьет в лицо и свистит в ушах, когда весь мир кажется фейерверком, окрыляло его, уносило в какой-то волшебный мир героики. Слившись в одно с конем, приноравливаясь к бешеному ритму его тела, Захар ничего не видел, ни о чем не думал, отдавшись давно знакомому, но теперь почти забытому радостному чувству.

Но дисциплина кавалериста скоро взяла верх. Хоть и сказал Ставорский: «Аллюр четыре креста» — что означает выжать из лошади все, на что способна она, не заботясь о ее сохранности, Захар понял это как шутку. Медленно убирая повод, он с усилием перевел конька на ровный галоп, затем на рысь и так держал еще некоторое время. А когда заставил его пойти шагом, конек еще долго горячился, сбиваясь на иноходь, тяжко понося боками; от его гривы потянулись поперек шеи темные полосы пота. И вспомнилась Захару прошлогодняя поверка, когда переводили его на второй курс кавшколы: курсантам была поставлена задача совершить десятикилометровый марш за сорок пять минут и привести лошадей сухими. Только кавалеристу ясно, как нелегко это сделать, но больше половины курсантов отлично выполнили задачу. Среди них был и Захар. Честолюбивая мысль повторить этот марш (от конного парка до лесозавода было примерно десять километров) пришла ему в голову.

Чередуя аллюры, выбирая на разбитой дороге участки посуше, Захар быстро доскакал до лесозавода. Еще издали он услышал перестук локомобиля, злое завывание циркульной пилы, и вскоре сквозь поредевший лес забелели приземистые постройки и навесы из свежего теса, а над ними возвышалась тонкая металлическая труба с провисшими растяжками. «Первая заводская труба на строительстве», — подумал Захар с приятным хозяйским чувством. За постройками блестела небесно-голубая гладь озера, вся в мелкой чешуйчатой ряби, кудрявились тальники, синели просторные луга, березовые перелески, а вдали виднелись повитые дымкой тумана увалы гор, конусы сопок.

Похлопывая по шее Варяга, который пугался воя пилы, Захар привязал его к березе и отпустил подпруги.

Прораба Захар нашел на берегу озера, где монтировалась подвижная цепь для бревен, идущая в цех к пилораме. Не без волнения оглядывал Захар огромное стадо бревен, собранное в кошель. Чудилось ему, будто он видел те самые звенящие, терпко пахнущие смольем бревна, к которым прикасался и его багор.

— Наконец-то! — играя желваками на худых, землистых щеках, сказал прораб, вскрыв пакет. — Видно, дали перцу вашему Ставорскому!

Как ни хотелось Захару привести Варяга в конный парк сухим, сделать это не удалось: в лесу стояла предвечерняя парная духота, а горячий конек все время гарцевал, стараясь вырвать повод. Шея и круп его лоснились, под краями потника сбилась мыльная накипь. Тщательно растерев травяным жгутом спину конька, Захар предупредил конюха, чтобы тот не давал Варягу воды, пока конь не остынет окончательно.

— Людей коришь, а сам вон какого привел! — мрачно упрекнул его Рогульник, только что распрягший свою лошадь.

— Пот просыхает, а ссадины становятся ранами, — бросил ему Захар, направляясь к Ставорскому.

Спустя полчаса, когда Захар выписывал наряды возчикам, в контору вбежал конюх.

— Варяг сдыхает! — крикнул он. — Загнал-таки коня, «кавалерист»!

Чувствуя, как волосы зашевелились под буденовкой, Захар бросился к навесу. Там уже толпились конюхи и возчики.

Послышались голоса:

— Пропустите лихого «кавалериста», нехай полюбуется на свою работу!