Курчавый принес несколько листков, исписанных Брухатским.

— Да-а… — протянул редактор. — Похоже, что почерк его. Ну что ж, будем советоваться с парткомом…

— А чего советоваться, Осип Корнеевич?

— Ну как «чего»? Все-таки руководящий товарищ…

— Он же двурушник и проходимец! — горячился курчавый.

Целую неделю ждал Аниканов, опубликуют ли его статью. И все это время его не покидало сомнение: а не дал ли он маху? Пожурят Брухатского, влепят выговор, а на работе оставят. И не будет тогда от него житья!

Каждый вечер забегал Андрей в редакцию, но в четверг не успел зайти, поэтому побежал утром в пятницу. По пути встретил знакомого парня.

— Читал?! — Парень достал из кармана полушубка свежую газету. — Ловко ты его!

Аниканов нетерпеливо развернул лист, и лицо его осветилось счастливой улыбкой: статья была на первой странице. Заголовок, набранный крупным шрифтом, бросался в глаза: «Выше пролетарскую бдительность! Двурушникам брухатским не место в комсомоле!»

Андрея вызвали на экстренное заседание комитета. В кабинете секретаря было уже полно народу. В углу сидел Брухатский, облокотившись руками на колени и понуря голову. Заседание открыл Иван Сидоренко, только что избранный секретарем комитета. Он вслух прочитал аникановскую статью в газете, а затем попросил Андрея рассказать, при каких обстоятельствах письма попали к нему.

Кажется, еще никогда Аниканов не блистал так красноречием, как в тот раз. Волновался ли он? Нет, он был ровен и спокоен. Ему не были знакомы робость и растерянность, которые овладевают иными ораторами. Да и то сказать: все эти дни он работал над своим выступлением и выучил его наизусть. Ему дали меньше времени, чем он предполагал, и тем не менее, когда Аниканов, как казалось ему, скомкав конец, сел на свой стул, до его слуха донесся шепот:

— Толковый парень…

Брухатского сняли с работы и исключили из комсомола. Но это была лишь первая часть победы Андрея. Главное ожидало его впереди. Во время перерыва в заседании его подозвал к себе Иван Сидоренко.

— Слушай, Андрей, мы тут посоветовались и кое-что надумали. Как ты смотришь, если я предложу твою кандидатуру на должность заворга? — Сидоренко весело посмотрел в лицо Аниканова. — Ведь ты же член пленума?

Аниканов опустил глаза.

— Я рядовой Ленинского комсомола, и его воля для меня приказ.

— Да это понятно. Сам-то ты, в душе как?

— Буду работать с удовольствием.

Предложение Сидоренко встретило почти единодушную поддержку членов бюро: Аниканов был утвержден заворгом. Сбылось то, о чем он так страстно мечтал. Лишь одно беспокоило Андрея: он стал бояться ходить в потемках, ожидая мести Брухатского. Страх преследовал Аниканова по пятам. Но вскоре миновала и эта неприятность: Брухатский сбежал со стройки.

Но радость Аниканова оказалась недолговременной. Вскоре к нему зашел Ставорский. У Андрея екнуло сердце, когда на пороге его комнатушки появился ответственный исполнитель отдела снабжения.

— Я к тебе, товарищ Аниканов, — сказал Ставорский, окидывая глазами помещение.

За время работы на складе Аниканов довольно близко познакомился с ответственным исполнителем, лебезил перед ним, но почему-то побаивался этого человека. Сейчас можно было бы и посуше отнестись к нему, но чутье подсказало Андрею, что Ставорский зашел не зря.

— Что такое, Харитон Иванович? Садитесь, пожалуйста.

Ставорский неторопливо расстегнул воротник полушубка, сбил на затылок мерлушковую папаху.

— Дела, дружище, неважные там у тебя, по складу, — медленно заговорил он, вперя нагловатый взгляд в побледневшее лицо Аниканова. — Только что закончили выверку документов. — Он достал из кармана ватных брюк скатанную в трубку пачку бумаг. — Двадцать восемь комплектов брезентовой спецодежды не хватает, шестнадцать дождевиков и одиннадцать пар резиновых сапог. Ну, я не говорю уже о брезентовых рукавицах, это мелочь, но и тех не хватает около полутора десятков пар. Одним словом, тебе хотят повесить на шею ни много ни мало пять тысяч рублей.

— Не может быть, это ошибка! — Глаза Аниканова округлились, вокруг посиневшего носа проступила мертвенная бледность. — Я ничего не брал, кроме двух пар резиновых сапог и одного плаща. Но вы ведь сами тогда утвердили акт на их списание, Харитон Иванович. — Аниканов с мольбой смотрел на Ставорского. Дрожащими руками он принял протянутые ему бумаги, долго копался в них, лихорадочно бегая глазами по длинным колонкам густых цифр. — Как же это получилось? — приглушенно бормотал он. — Ведь я же ничего себе лишнего не брал и выдавал все только под расписку! А может, украли ночью?

— Очень возможно, — ответил Ставорский безразлично, — но тут вина не отдела снабжения. Тебе были выданы номерные замки, ключами распоряжался ты один…

— Харитон Иванович, так как же быть? — В голосе Аниканова послышалось отчаяние. — Что же сделать, чтобы точно выверить? Может, ошибка где вкралась?

— Все выверено раз пять…

Взявшись руками за голову, Аниканов долго сидел в оцепенении, с остановившимся взглядом. Потом прошептал так тихо, что сам едва услышал свои слова: