Затем он стал падать…

… и разверзлась Пропасть.

Дух Дераи витал над постелью Пармениона, чувствуя незримое присутствие Аристотеля рядом.

«Теперь пробил час величайшего испытания,» — прошептал его голос у нее в душе.

Дерая не ответила. У постели сидели Мотак и Берний, оба молчаливые, неподвижные. Парменион почти не дышал. Жрица устремила свой дух внутрь умирающего, избегая его воспоминаний и держась к его центральной искре жизни, чувствуя панику внутри сердцевины, когда опухоль пустила свои темные отростки в его мозг. Довольно просто было заблокировать действие сильфиума, но даже Дерая была удивлена, насколько быстро распространяется рак. Большинство опухолей, как она знала, были обсцентными, уродливой имитацией жизни, и они создавали себе собственный приток крови — питаясь через него, обеспечивая себе существование так долго, как тело сможет носить их в себе. Но с этим раком было не так: он распространялся с невероятной скоростью, разрастаясь далеко за пределы сердцевины. Неспособные найти подпитки, его самые длинные отростки гнили, поражая вещество мозга. Затем появлялся новый отросток, который следовал тем же путем.

Парменион был в шаге от смерти, гангрена и лихорадка проникли в его кровеносную систему и распространяли заразу по всем его членам. Повсюду в его теле расцветали новые опухоли.

Дерая охотилась на них, уничтожая всюду, где отыскивала.

«Я не справлюсь одна!» — осознала она с внезапной паникой.

— Ты не одна, — произнес Аристотель спокойно. — Я буду сдерживать опухоль в его мозге.

Взяв себя в руки, Дерая устремилась к сердцу. Если Парменион переживет это испытание, сердце его должно быть сильным. Всю свою жизнь он был бегуном, поэтому, как и ожидала Дерая, мышцы его были сильны. Но несмотря на это, артерии и крупные вены выказывали признаки болезни, плотный желтый гной скапливался на стенках и препятствовал току крови. Сердцебиение было слабым и прерывистым, кровь — стылой. И тогда Дерая начала свое дело, усиливая клапаны, убирая плотные желтые слои, забивавшие вены, и освобождая кровообращение, смывая их в кишечник. Его легкие были впорядке, и она не стала вмешиваться туда, но пробралась к желчному пузырю, где отложения из осадков в крови собрались, образуя камни, зубчатые и острые. Эти камни она разбила в порошок.

Она двигалась все дальше, уничтожая раковые клетки в его почках, желудке и кишках, вернувшись наконец к центру, где ждал Аристотель.

Опухоль в голове теперь была неподвижна, но все еще занимала большой объем мозга, раскорячившись там, как огромный паук.

— Теперь он на грани смерти, — сказал Аристотель. — Ты должна удержать его здесь до тех пор, пока я не найду его в Пустоте. Справишься?

— Не знаю, — засомневалась она. — Я чувствую, как его тело дрожит у самого края пропасти. Одна ошибка или приступ усталости погубят его. Я не знаю, Аристотель.

— Обе наши жизни будут в твоих руках, женщина. Потому что он станет моей связующей нитью с миром живых. Если он умрет в Пустоте, то я останусь запертым там. Будь сильной, Дерая. Будь спартанкой!

И вот она осталась одна.

Сердцебиение Пармениона осталось слабым и неровным, и она чувствовала, как зараза пытается сломить ее силу, отростки шевелились, искали, куда проникнуть.

Не было ни внезапности пробуждения, ни дремоты. Сначал не было ничего, и вот уже Парменион шел среди бесцветного пейзажа под безжизненным серым небом. Он остановился, сознание было мутным и рассеянным.

Насколько хватало глаз, нигде не было ни жизни, ни растительности. Были только длинные мертвые деревья, голые и скелетоподобные, зубастые скалы, крутые холмы и темные далекие горы. Все было темным.

Страх коснулся него, рука потянулась к мечу на боку.

Меч?

Он медленно извлек его из ножен, вновь увидев перед собой самое гордое воспоминание своей юности, сияющий клинок и золотое навершие рукояти в виде львиной головы. Меч Леонида!

Но откуда он взялся? Как он попал к нему? И где, во имя Аида, он сейчас находится?

Слово эхом отозвалось в его сознании. Аид!

Он тяжело сглотнул, вспоминая слепящую боль, внезапную тьму.

— Нет, — прошептал он. — Нет, я не могу быть мертв!

— К счастью, это правда, — послышался голос, и Парменион развернулся на пятках, выбрасывая вперед меч. Аристотель отскочил. — Пожалуйста, будь осторожен, мой друг. У человека лишь одна душа.

— Что это за место? — спросил Парменион у мага.

— Земли за Рекой Стикс, первая пещера Аида, — ответил Аристотель.

— Тогда я мертв. Но у меня нет монеты для паромщика. Как же я переберусь на тот берег?

Аристотель взял его за руку и отвел к груде камней, где и сел под бездушным небом. — Выслушай меня, Спартанец, ибо времени мало. Ты не умер — верный друг поддерживает в тебе жизнь даже сейчас — но ты должен выполнить здесь одно дело. И Аристотель тихо рассказал о потерявшейся душе младенца и об испытаниях Пустоты.

Спартанец слушал молча, его светлые глаза осматривали изувеченный пейзаж, растянувшийся до бесконечности во все стороны. Вдалеке были видны какие-то очертания, более черные тени, растянувшиеся на сером ландшафте.

— Может ли хоть один человек отыскать одну душу в подобном месте? — спросил он наконец.

— Она будет сиять светом, Парменион. И она должна быть рядом, ибо ты связан с ней.

— Что ты хочешь сказать? — спросил спартанец со страхом в глазах.

— Ты в полной мере понимаешь, о чем я говорю. Ведь ты отец этого мальчика.

— Сколько людей об этом знают?

— Только я — и еще один человек: Целительница, которая поддерживает твою жизнь в мире Плоти. Твоя тайна сохранена.