На длинной скамейке под дубом были подушки, и она растянулась на них, чувствуя, как рассасывается боль в основании спины. Кажется, каждое утро все эти месяцы ее рвало — каждую ночь ее желудок выворачивался, оставляя во рту вкус желчи.

Но последние несколько дней были еще хуже. Ее сны прерывались, и она слышала, будто ее ребенок плачет, как бы с большого расстояния. И на рассвете она просыпалась, думая, что ребенок умер у нее внутри.

Она пыталась найти утешение в компании Федры, но ее подруга часто отсутствовала во дворце, проводя часы — и даже целые дни — с Парменионом. Это изумляло Олимпиаду, которая знала, как ее подруга не выносит прикосновения Мужчины.

Начался дождь, поначалу слабый, затем усилившийся, поливавший выложенную камнями дорожку и цветы в саду. Здесь, под высоким дубом, Олимпиада чувствовала себя в безопасности; ветви над ее головой были густыми и хорошо укрывали от дождя.

Парменион бежал по мощеной дорожке к себе домой, увидел ее и cменил курс. Спрятавшись от дождя под ветви, он подошел к ней и поклонился.

— Небезопасное место, госпожа. Сюда может ударить молния. Позволь прикрыть тебя моим плащом и отвести в твои покои.

— Еще не время, стратег. Посиди со мной немного, — сказала она с улыбкой. Покачав головой, он усмехнулся и сел рядом, вытянув свои длинные ноги и отряхивая дождевые капли с плеч и ладоней.

— Странные вы существа, женщины, — заметил он. — У тебя есть прекрасные покои, сухие и теплые, но ты сидишь здесь, где холодно и сыро.

— Здесь как-то хорошо и спокойно, не находишь? — спросила она. — Вокруг нас всюду идет гроза, но мы здесь, в сухости и безопасности.

Вновь послышался гром, теперь уже ближе, и молния расчертила небо.

— Видимость безопасности, — отозвался Парменион, — это не то же самое, что быть в безопасности. Ты выглядишь печальной, — сказал он вдруг, инстинктивно потянувшись к ней и беря за руку. Она улыбнулась ему, сдержав слезы усилием воли.

— На самом деле мне не грустно, — солгала она. — Просто… я чужая в незнакомой стране. У меня нет друзей, мое тело стало неуклюжим и некрасивым, и я не могу найти нужные слова, чтобы расположить Филиппа. Однако я сумею, когда родится наш сын.

Он кивнул. — Ребенок беспокоит тебя. Филипп сказал мне, что тебе снится его смерть. Но вчера я говорил с Бернием; он говорит, что ты сильна, и ребенок растет как полагается. Он хороший человек и прекрасный врач. Он не стал бы лгать мне.

Гром теперь раздался прямо над головой, ветер завыл в ветвях дуба, сильно его закачав. Парменион помог Царице подняться, покрыл ее голову и плечи своим плащом, и они вместе вернулись во дворец.

Проводив ее до комнат, Парменион развернулся, чтобы уйти, но тут она закричала и стала падать. Парменион метнулся к ней, поймал за руки и уложил на скамью.

Ее рука вцепилась в тунику на его груди. — Он пропал! — закричала она. — Мой сын! Он пропал!

— Успокойся, госпожа, — велел Парменион, гладя ее по волосам.

— О, матерь Гера, — застонала она. — Он мертв!

Спартанец спешно вышел во внешние покои, послав к Царице трех служанок, чтобы те позаботились о ней, затем отправил гонца за Бернием.

Через час целитель явился, дал Царице сонного отвара, затем прибыл к Филиппу с докладом. Царь сидел в тронном зале с Парменионом, который стоял рядом.

— Нет причин для беспокойства, — заверил Филиппа лысый врач. — Младенец силен, его сердцебиение не нарушено. Не знаю, отчего Царица решила, что он мертв. Но она молода и возможно подвержена глупым страхам.

— Она никогда не казалась мне пугливой, — заметил Парменион. — Когда на нее напали всадники, одного она убила, а на остальных смотрела свысока.

— Я согласен с лекарем, — сказал Филипп. — Она как разгоряченная лошадь — быстрая, энергичная, но перенапряженная. Как скоро она родит?

— Не больше пяти дней, государь, возможно раньше, — ответил ему целитель.

— После этого ей станет лучше, — произнес Царь, — когда дитя присосется к ее груди. — Отправив врача из зала, Филипп обернулся к Пармениону. Спартанец крепко впился в спинку Царского трона, его лицо было бледно, а из ушей и носа текла кровь.

— Парменион! — вскричал Филипп и бросился к своему военачальнику. Спартанец попытался ему ответить, но все, что послышалось из его уст, был только сдавленный стон. Упав прямо на руки Царю, Парменион почувствовал, как пучина боли захлестнула его голову.