— Нет, — ответил Филипп, вставая с кровати.

— Почему? Думаешь, я глупая? Я хочу помочь тебе. Хочу быть посвящена в твои планы.

— Ты и есть в моих планах, — сказал он, приблизившись к ней. — Ты — мать моего сына. Разве не можешь довольствоваться этим? У меня есть много советников, но лишь с единицами я делюсь своими сокровенными мыслями. Можешь это понять? Никто не сможет выдать мои планы, ибо никто не знает всю их суть и глубину замысла.

— Думаешь, я предам тебя? — вскинулась она.

— Я не встречал еще жензины, которая знала бы, когда следует придержать язык! — прорычал он. — И ты — не исключение. — Филипп накинул плащ на плечи и вышел из покоев.

Близилась полночь, и коридор был пуст, лишь два из семи фоарей тускло светили в нем. Уарь прошел до конца коридора, распахнул двери. Два гвардейца за дверями встали смирно. Не обращая на них внимания, Филипп вышел в залитый лунным светом сад. Гвардейцы переглянулись, затем последовали за ним.

— Оставьте меня! — прогремел он.

— Мы не можем, государь. Господин Аттал…

— Кто здесь Царь? — оборвал он, глядя на них. Они обеспокоенно отпрянули, и его гнев пропал. Он понимал их проблемы. Если Царь выйдет в ночь и будет убит, их собственные жизни будут висеть на волоске; они были в безвыходной ситуации. — Простите, парни. Погорячился, бывает. — Вздохнул он. — Женщины! Они пробуждают в мужчинах все самое хорошее и самое плохое. — Он ухмыльнулся. — Ладно, проводите меня до дома Пармениона.

Полуголый Царь и два гвардейца в черных плащах прошли через сад к западному крылу дворца. В покоях Пармениона горел свет, и Царь не стал стучать в дверь перед тем, как войти. Просто открыв ее, он вошел внутрь.

Парменион сидел там со своим слугой и другом, фиванцем Мотаком. Оба склонились над картами. Спартанец поднял взгляд, не выказывая ни малейшего удивления при появлении Царя.

— Что рассматриваете? — спросил Филипп, пройдя через комнату и заглянув в карты.

— Верховья реки Аксий, к северу от гор Бора, — сказал Парменион. — Эти карты доставили сегодня. Я поручил составить их в прошлом году.

— Ждешь проблем в этой местности? — осведомился Филипп.

— У иллирийцев новый вождь, Грабус, и он пытается заключить союз с пеонийцами. Они мгут быть опасны.

Филипп сел на скамью и обратился к Мотаку. — Принеси мне вина, фиванец, — велел он.

— Зачем? — отозвался Мотак, сверкнув глазами. — Ты разучился руками пользоваться?

— Что? — вскричал Филипп с покрасневшим лицом, и прежний гнев вернулся к нему с удвоенной силой.

— Я не македонянин, и не твой слуга, — сказал Мотак. Филипп вскочил на ноги.

— Довольно! — крикнул Парменион, проскользнув между двух мужчин. — Что еще за чепуха? Мотак, оставь нас! — Фиванец собрался было что-то сказать, но затем пружинисто встал и вышел из комнаты. — Прости, государь, — сказал спартанец Царю. — Он сам не свой. Я сам поверить не могу, что он ведет себя так.

— Я велю его казнить, — прорычал Филипп.

— Успокойся, государь. Вот, я наливаю тебе вино. Посиди немного.

— Не пытайся успокоить меня, Парменион, — проворчал Филипп, но опустился на скамью, приняв серебряный кубок. — Люди меня порядком достали сегодня.

— Размолвки с Царицей? — спросил Парменион, намереваясь сменить тему.

— Она у меня из ума нейдет. Смотрю в небо, а вижу перед собой ее лицо. Ни есть не могу, ни спать. Она меня околдовала. Теперь вот хочет обо всех моих планах знать. Не бывать этому!

Парменион скрыл свое удивление. — Она очень молода, Филипп. Но она дочь Царя; она хорошо обучена и сама по себе очень умна.

— Но меня не ее ум интересует. Вокруг меня полно мужчин с острым умом. От женщины мне нужно красивое тело и милый характер. Знаешь, что она на меня голос повысила? Спорила со мной! Можешь в такое поверить?

— В Спарте у женщин хватает смелости высказывать свое мнение. Во всех делах — кроме военного — они признаны равными мужчинам.

— Думаешь, я себя должен переделать? Никогда! Тут тебе не Спарта. Здесь — царство мужчин, которым правят мужчины, для мужчин.

— Царство, — сказал Парменион мягко, — твое. И управляется оно по твоему слову.