А потом вообще выключил радио.

— Так ты собираешься рассказать мне, в чем дело? — В тишине его голос прозвучал очень громко.

— Что?

Росуэлл не отрывал глаз от дороги.

— Ты сегодня не слишком разговорчив, а так ничего.

Я пожал плечами, глядя на проносившиеся мимо торговые центры.

— Тэйт Стюарт… Она психанула на уроке. А потом хотела поговорить со мной, но я не знал, что сказать. Умерла ее сестра… короче, ей нужен специалист. — Все это было правдой, только не полной, поэтому я прибавил еще кое-что, но сипло, почти шепотом: — Рос, я плохо себя чувствую. Я уже давно плохо себя чувствую.

Росуэлл кивнул, отбивая на руле такт в четыре четверти.

— Каково это? — спросил он вдруг. — Быть… ну, ты понимаешь.

Он произнес это легко, будто спрашивал о гемофилии или том, каково жить с лишней парой суставов на пальцах. Я даже не сразу понял, что перестал дышать. Оказалось, не так-то просто объяснить словами то, о чем нельзя говорить вслух. Да, мой отец предпочитал оперировать нейтральным и стерилизованным термином «необычность», но я-то прекрасно видел по выражению его лица, что на самом деле он подразумевает «ненормальность».

Росуэлл продолжал мерно постукивать пальцами по рулю. Наконец он покачал головой и посмотрел на меня в упор.

Он не был дураком. Я всегда это знал. А он слишком хорошо знал меня, поэтому я мог даже не пробовать его обмануть. Но дара речи меня лишило другое — я испугался, что после моих слов Росуэлл станет иначе ко мне относиться. Может, не открыто и стараясь этого не показать, но все равно что-то изменится.

Но, как ни странно, в глубине души я боялся скорее того, что ничегоне изменится. И паниковал от мысли, что Росуэлл только пожмет плечами, и все останется, как прежде. Правда — вещь безобразная, и больно было думать, что Росуэлл просто отмахнется от того, от чего нельзя отмахиваться.

Росуэлл, изредка поглядывая на меня во время остановок на светофорах, молча ждал ответа.

Я опустил стекло со своей стороны и высунул голову наружу, подставив лицо дождю. Я знал, что если открою рот, то выложу все.

Холодный воздух немного помог, но под стекловолоконными накладками крыльев автомобиля притаилась углеродистая сталь, и вскоре меня замутило.

Росуэлл испустил долгий шумный вздох, не предвещавший ничего хорошего.

— Я вот тут подумал, — сказал он, спустя минуту. — Все это абсолютно ненаучно и, разумеется, вообще не мое дело, но, может, у тебя просто депрессия?

Я опустил глаза на руки и сжал ладони в кулаки.

— Нет.

Да, я понимал, как это выглядело со стороны. За последние дни я превратился в ходячий справочник по душевным болезням: односложно отвечал на вопросы, избегал всего, требующего маломальского напряжения, и все время спал. Я хотел ответить, что все не так плохо, как кажется. Что я просто играю свою роль, притворяюсь невидимкой. А постоянная усталость, необходимость натягивать рукава на костяшки пальцев, чтобы случайно не дотронуться до поручня или до ручки двери, и всякое прочее — это, конечно, довольно депрессивно. Только не в медицинском смысле.

В помещении концертного зала «Старлайт» в пятидесятые годы прошлого века работал кинотеатр, а до этого размещался драматический театр. Это было трехэтажное оштукатуренное здание с коваными завитушками вдоль крыши и вокруг окон. Однако украшения давно проржавели, и теперь фасад уродовали безобразные рыжие пятна, похожие на потеки засохшей крови.

Мы с Росуэллом встали в очередь, заплатив каждый по два бакса.

Внутри посетители обступили сцену. Древний занавес огромными бархатными складками завис над подмостками. Вдоль стен стояли гипсовые колонны, потолочная лепнина пестрела резными птицами, плодами и фруктами.

На сцене надрывалась рок-группа «Кукольный домик Хаоса», вопя что-то о правительстве и корпоративных стимулах. Верещание их соло-гитары я бы сравнил со взбитыми в блендере звуками автокатастрофы. Зал насквозь пропитался запахами ржавого железа и пролитого пива, поэтому мерзкое ощущение, преследовавшее меня целый день, снова накатило липкой неотвязной волной.

Росуэлл вещал что-то заумное о том, что музыка во все времена была барометром гражданской активности, и его голос то наплывал, то снова пропадал куда-то. Мне стало совсем плохо, рот наполнился слюной.

— …возьми, скажем, группы вроде «Хортон слышит», — говорил Росуэлл. — Никто, конечно, не назовет их социально активными, но все равно…

Я вдруг понял, что меня вот-вот вывернет наизнанку — не в некоем далеком абстрактном будущем, а прямо сейчас, сию секунду. Я поднял руку в молчаливой просьбе «погоди, не забудь эту мысль» и бросился в туалет.

Забившись в отсек без двери, я, как смог, постарался попасть точно в унитаз, не вставая перед ним на колени, что было бы просто омерзительно.