— Потому что это лучшее из того, что мне оставалось.

— Ну да! — ответил Росуэлл таким тоном, будто в жизни не слышал ничего глупее.

Когда я разогнулся и снова посмотрел на толпу, то сразу заметил Элис. Она стояла в окружении девушек из нового потока.

Опершись на стенку, я стал ее разглядывать. Свет прожекторов очень красиво освещал ее лицо.

Тем временем «Кукольный домик Хаоса» закончил свое выступление и теперь раскланивался перед зрителями в несколько странной манере, видимо, подразумевавшей тонкую иронию. Когда музыканты отсоединяли свои установки, в зале стояла такая тишина, что у меня зубы разболелись. Но я сосредоточился на Элис и на разноцветных лучах прожекторов.

Если верить Росуэллу, у меня был шанс. Даже если так, обладание шансом еще не означает умения им распорядиться. Элис была яркой звездой мироздания, а я на всех школьных танцах и домашних вечеринках подпирал стенку вместе с завсегдатаями кружка любителей латиноамериканских танцев. Только это еще не все.

Росуэлл, скажем, тоже был членом этого кружка, а также ораторского клуба и общества почета для успевающих. Он мог позволить себе такие причуды, как собирание бутылочных пробок и необычных авторучек. В свободное время он мастерил часы из всякого домашнего барахла, но и это было еще не все. Росуэлл играл в футбол и в регби, баллотировался на всех школьных выборах. Росуэлл всегда всем улыбался. Он обнимался со всеми, причем постоянно, и вел себя так, будто ему пофиг, что кто-то может его не любить. Росуэлл мог делать все, что угодно, встречаться со всеми, с кем хотел, ни минуты не задумываясь, имеет ли он на это право.

Когда Росуэлл заговаривал с девушками, даже с самими хорошенькими и популярными, вроде Стефани Бичем, они улыбались и хихикали, млея от счастья. И еще он ни секунды не сомневался в том, что все будет отлично, в то время как я только и делал, что вжимался в стены, мечтая раствориться в воздухе.

Занавес над нашими головами снова поднялся, и на сцену вышла рок-группа «Распутин поет блюз».

В «Старлайт» всегда выступали как минимум пять групп, но все знали, что по праву сцены достоин только один «Распутин». И не только потому, что остальные не могли сравниться со сценическими трюками его исполнителей. Просто «Распутин» играл лучше остальных. Только и всего. Когда они выдавали каверы, всем казалось, что именно их версия была единственной настоящей.

На сцену гордо вышла солистка «Распутина», Карлина Карлайл. Ее волосы были собраны в узел на макушке. На ней было темное платье с высоким воротником-стойкой. Его можно было считать старомодным, если бы короткая юбка не оставляла открытыми колени и почти пятнадцать сантиметров бедер над ними.

Карлина Карлайл схватила микрофон и приняла крутую позу супергероини. Ее глаза были огромными и настолько светло-голубыми, что в обводке черных теней казались почти безумными.

Заиграли кавер песни Леонарда Коэна. Там был очень сложный и напряженный рифф, барабаны грохотали, как больное сердце.

Дрю подошел к бортику, встал рядом со мной и со скучающим видом уставился на танцпол.

— Как же мне осточертел этот Леонард Коэн! — процедил он. — Слушай, а прикинь, как было бы круто, если бы они выдали «Голова, как дыра» [3] или хотя бы что-нибудь из «Саливы» [4] или Мэнсона? [5] Или, скажем, из «Гуттер Твинс»? [6]

На сцене Карлина снова и снова твердила «Покайся!», [7] но совсем не так, как девушки на подпевке у Коэна; нет, она кричала и почти рычала, закидывая голову назад.

Внизу, на танцполе, толпа хором подпевала, отбивая ритм поднятыми кулаками. Что подтверждало, что Леонард Коэн куда жестче Резнора или Мэнсона, нужно только правильно его спеть.

Затем «Распутин» заиграл вступление к собственной композиции под названием «Формула полета», и Карлина вытащила из-за уха сигарету. Первые строки звучали так: «Жжем башни долой, спим под землей». Карлина сунула сигарету в уголок губ, чем привела слушателей в полное неистовство.

На другом конце зала Элис развлекалась с Дженной, Стефани и другими классными девчонками.

На них были яркие топы и узкие джинсы. Танцуя, они двигались в такт, словно договорившись ступать в ногу.

На сцене басист прервал свою партию, шагнул в круг света и вытащил из кармана пригоршню спичек. Зажимы на его подтяжках отражали свет, словно маленькие зеркала.

— Дай ей прикурить! — заорал кто-то из толпы.

Басист отсалютовал в зал, сунул спичку в зубы, чиркнул ногтем — и протянул спичку Карлине. Она прижала ладонь к ключице, закрыла глаза и потянулась к огоньку.

Басист уронил спичку.

Вторую он зажег о манжету своей рубашки, но стоило Карлине наклониться, как огонь погас. Третью спичку басист и вовсе не стал зажигать, музыкант просто щелкнул пальцами — и она вспыхнула.

Он поднес огонек к сигарете, и Карлина жадно затянулась, так, что язычок пламени всколыхнулся и вытянулся.

Закурив, Карлина начала расхаживать по сцене, а басист ходил за ней, наигрывая соло, которое вызывало у меня мысли о битом стекле и спутанных проводах. На нем была черная шляпа, тень от ее полей придавала его лицу суровое и мрачное выражение.