— Значит, когда ты говорила о том, что вы живете за счет города, ты подразумевала убийства?

— Ой, нет, нет! Не убийства — жертвоприношения! И не такая уж это большая плата. Это даже нельзя назвать тяжким испытанием, подумаешь — раз в семь лет! — и вообще, после этого город набирается сил и прекрасно существует дальше, а когда городу хорошо, то и нам замечательно!

Я вспомнил, как меня скрутило от одного запаха железа во время Дня донора.

— Вы что, пьете кровь?

Морриган снова затрясла головой.

— Методы Госпожи — это ее личное дело, все это не имеет никакого отношения к нашему Дому Хаоса! Наша задача — только присутствовать на кладбище в качестве свидетелей.

— Что ты несешь? Вы не можете ступить на кладбище!

— Ой, не тупи! Там есть участок, специально отведенный для нас — ты же сам знаешь, место для еретиков и нечистых.

— Вообще-то — для самоубийц, мертворожденных и убийц. А не для таких, как вы.

Морриган улыбнулась и крепко сжала мою руку.

— Именно для нас! Каждые семь лет мы приходим на этот участок неосвященной земли, чтобы присутствовать при кровопускании.

Я молча смотрел на нее.

— То есть вы даже не используете эту кровь, вы просто проливаете ее?

— О, намерение — это совсем не просто! Это одна из самых могущественных сил на свете. Конечный результат любого деяния определяется тем, что ты подразумевал, когда совершал его. Таков закон мироздания.

— Да послушай, нельзя просто вылить кровь на землю и стать сильнее только потому, что тебе бы этого хотелось! И не надо про мироздание, мир это — мир, только и всего.

Морриган с улыбкой покачала головой.

— Все великие деяния продиктованы намерением. Чего хочешь — то и получишь. Мы в Доме Хаоса получаем то, чего хотим, когда люди нас любят. Вот почему нам так нужны хорошенькие существа, вроде тебя — ты же знаешь, какая сила заключена в красоте!

Я подумал об Элис, занимавшей верхнюю ступеньку социальной лестницы на том единственном основании, что правильность черт ее личика вызывала у людей инстинктивное желание повиноваться всем ее капризам.

Морриган обхватила себя руками и принялась раскачиваться из стороны в сторону. Неожиданно она прильнула ко мне, прижавшись щекой к моему локтю.

— Мы любим город, как можем, и они тоже нас любят, хотя и не всегда это осознают. Но моей сестрице этого мало. Ей нужны жертвоприношения.

Она потеребила цветок за ухом и добавила тихо, нараспев:

— Она забирает их симпатичных малышей, а взамен оставляет наших чахлых заморышей. Они, разумеется, умирают — почти всегда. Выжить за пределами холма практически невозможно. Так что, как видишь, мы тоже приносим жертвы. Хотя, конечно, этот не такая уж большая цена — отдавать больных, которые все равно умрут. Только…

— Только что?

Ее маленькая горячая ладошка крепко стиснула мою руку. Морриган обернулась и улыбнулась мне, показав все свои кривые зубы.

— Только ты не умер. Разве это не поразительно?

Я не ответил. Я слишком далеко ушел в свои тревожные воспоминания, туда, где была темная колеблющаяся тень и жалюзи. Я думал о том, каково это — когда тебя оставляют и не забирают обратно.

Морриган переплела свои пальчики с моими и крепко их сжала. Я посмотрел на нее сверху: она была такая сморщенная, уродливая, и улыбалась так, словно знала что-то предельно безотрадное. Как будто она знала меня. Глаза у нее были огромные и темные, и я улыбнулся ей в ответ, потому что мне вдруг стало ее жалко. Она выглядела такой грустной.

— Пообещай, — попросила она, подцепив меня за палец и увлекая в сторону двери. — Пообещай, что будешь работать на меня и играть волшебную музыку, а за это я позабочусь о том, чтобы ты никогда ни в чем не нуждался. Пообещай, что постараешься беречь себя, и будешь держаться подальше от когтей моей сестрицы, а за это мы перестанем причинять неприятности твоей.

— Обещаю! — ответил я, потому что для меня в жизни не было ничего, важнее Эммы, и еще потому, что это было очень здорово — снова дышать полной грудью. — Обещаю!

Когда я выбрался из шлакового отвала, меня встретил вязкий воздух, густо пропитанный запахами осени и дождем, который и не думал прекращаться. Поднявшись по склону оврага, я перешел через мост и побрел через Орчард-стрит к дому. На Конкорд-стрит, вдоль всего квартала, фонари выстроились в длинную сияющую шеренгу.

Войдя в дом, я привалился к перилам у подножия лестницы и немного постоял, собираясь с силами, перед тем как пройти по коридору в комнату Эммы. Со скрипом приоткрыв дверь, я приложил губы к щели, чтобы тихонько окликнуть ее, не разбудив светом.