— Бог нас ненавидит? — спросил я, глядя в землю.

Карлина ответила не сразу. Она наклонилась вперед, глядя на блестящие ряды багрово-красных кленов, ярких, как кровь.

— Насчет Бога я не знаю, — ответила она, наконец. — Зато знаю о традиции. Мы с тобой ее буквальное воплощение. Возьми самое распространенное толкование — и это будет вся правда о нас. В древности, когда церкви создавали свои законы, они создали прецедент. Они верили, что освященная земля отвергает наши души, и поскольку верили в это очень сильно, то мы оказались обречены на физические страдания.

Я кивнул, хотя мне была неприятна мысль, что нечто неодушевленное может отторгать от себя живое существо. Получается, какие-то незнакомые люди, никогда в жизни не видевшие меня, могли заставить то или иное место меня возненавидеть.

Карлина покосилась на меня.

— Значит, сегодня вечером ты будешь в «Старлайт»?

— У меня, типа, нет выбора.

— Ну да. — Она встала и стряхнула с себя сухие листья. — Нет.

С этими словами она неспеша пошла вдоль по улице — гордая, классная и примерно на столетие выпадающая из нашего времени.

Я остался лежать, глядя на дождь. Лужайка утопала в мокрой золотой сырости, холодила мне шею, при каждом вдохе листья шуршали, скользя подо мной.

Когда я снова подумал о церкви, передо мной вдруг, как живой, возник образ отца, стоящего на возвышении. На бумаге его проповеди были беззвучны, но мой отец никогда не был тихим человеком, и я знал, что когда он произносит слова вслух, они звучат властно и решительно.

Я встал.

Мне вдруг нестерпимо захотелось увидеть настоящую, самую главную суть моего отца, отраженную в его лице и голосе. Я хотел взглянуть его глазами. Ведь до сих пор я никогда не видел его по-настоящему, и только сейчас понял, что, кажется, никогда и не пытался.

Быстрым шагом я пересек лужайку и, не дав себе времени передумать, шагнул на церковную землю. Но стоило мне ступить на нее, как знакомая режущая боль была тут как тут. Щеки и лоб опалило огнем, и я прытко отскочил назад.

Я всей душой хотел, чтобы у этой земли была другая правда — моя правда! — но церковь даже не дрогнула. Это было незыблемо. И больно било, как разряд электрического тока, потому что никакие волшебные снадобья, никакая сила убеждения или веры не могли сделать меня тем, кем я не был.

Вечером Росуэлл заехал за мной и не стал задавать вопросов. Хотя мне почти хотелось, чтобы он спросил, зачем я беру с собой гитару, но он промолчал. В машине мы слушали радио. Все песни были про настоящую любовь и пристрастие к наркотикам.

Когда мы приехали в «Старлайт», никого из «Распутина» еще не было. Мы с Росуэллом постояли в зале, разглядывая толпу. Многие пришли в костюмах, хотя до Хэллоуина оставалось еще целых два дня. Посетители бродили туда-сюда, равнодушно смотрели мимо меня, а я пытался представить, что они видят, когда косятся в мою сторону. Ведь не бога и не чудовище. Может, вообще пустое место.

Потом до меня донесся чей-то высокий пронзительный смех и, обернувшись, я увидел Элис. Она была все в том же костюме кошечки, только на этот раз с расшитым стразами воротничком вокруг шеи и малиновыми усиками. Элис шла с парнем по имени Леви Андерсон, заметив нас, она просто повисла на нем. Поравнявшись со мной, Элис окатила меня торжествующим взглядом и всем телом прильнула к своему Леви.

— Классная девочка, — прошептал Росуэлл, но я не испытал ни обиды, ни гнева. Только сердце забилось чаще, а сам я ничего не почувствовал.

Отыскав пустующий диванчик в углу, я уселся и уставился на свои руки, пока Росуэлл ходил в бар за водой.

— Ты в порядке? — спросил он, садясь напротив. В руке у него был картонный стаканчик с «Маунтин Дью». — Просто видок у тебя тот еще.

Я кивнул, не поднимая глаз от стола. Вся столешница была покрыта сигаретными ожогами.

— В чем дело? — спросил Росуэлл.

— Ты когда-нибудь задумывался о тайнах Джентри, обо всяких мерзостях? Ну, например, что на самом деле происходит, когда дети… когда дети умирают?

Он долго молчал, прежде чем ответить, вертя в пальцах стаканчик, так что льдинки потрескивали и стучали друг о друга, а «Маунтин Дью» плескалось кругами цвета антифриза.

— Я задумывался, что люди сложные существа, и что у всех есть свои секреты.

Я кивнул, гадая, почему он не хочет поддерживать этот разговор? Почему не задает вопросов? Мне хотелось, чтобы Росуэлл заставил меня заговорить о том, что не могло облечься в слова до тех пор, пока кто-то не заставит меня их произнести. Если бы он задал прямой вопрос, я был бы вынужден ответить. Но он промолчал.