Карлина Карлайл стояла на другом конце зала, возле пульта. Увидев меня, она округлила глаза и поманила меня рукой.

Этим вечером она собрала волосы на макушке. Она выглядела странно и фантастически, сногсшибательно и совершенно естественно.

Я встал, взял гитару.

— Мне надо идти, — сказал я Росуэллу.

— Куда?

— Работать с ними, играть. Неважно. Просто я теперь с ними, и не думаю, что у меня есть возможность соскочить. Я не знаю, что мне делать.

В ответ он только пожал плечами и кивнул в сторону сцены.

— Ну так вперед и выдай что-нибудь гениальное!

Карлина провела меня по узкому коридорчику в крохотную гримерку, больше напоминавшую шкаф, чем комнату. Там не было ничего, кроме стула и растрескавшегося туалетного столика с зеркалом. Все вокруг пропахло пылью.

С колотящимся сердцем я стоял посреди комнаты.

— И это все, что вам нужно для выживания? То есть, что я должен сделать, чтобы получилась музыка?

Карлина рылась в столике. Задвинув ящик, она обернулась, посмотрела на меня и покачала головой.

— Жить. — В ее голосе не прозвучало ни тени эмоций. — Жители Джентри не всегда помнят о том, что мы рядом, зато они помнят, что такое хорошее выступление. Все любят хорошее шоу. — Карлина швырнула мне охапку одежды. — Давай, надень это.

Я перебрал вещи. Широкие черные шерстяные брюки, белая рубашка на пуговицах, лакированные черные туфли, подтяжки. Но я все равно не был бас-гитаристом. Я был тощим, незаметным и шестнадцатилетним, а в животе у меня все скрутилось в тугой нервный узел, как в школе, когда меня вызывали к доске.

Карлина вздохнула и повернулась ко мне спиной.

— Слушай, шевелись давай, одевайся!

Я начал стаскивать с себя одежду. Натянул брюки, застегнул рубашку. Долго бился с пряжками на подтяжках, руки слишком сильно дрожали.

— Дай сюда! — Карлина взяла застежку и открыла ее. — Расслабься.

Когда я был полностью одет, она усадила меня за туалетный столик и взялась за гребенку. Затем она начала зачесывать мне волосы с лица, приглаживая их какой-то помадой, пахнувшей медом, мятой и воском. Прикосновение ее рук к моему лбу было прохладным, как будто на меня что-то лилось сверху.

Я изогнул шею, пытаясь разглядеть себя в зеркале.

— Ты делаешь из меня кого-то другого?

— Нет, ты будешь похож на себя, хотя не до такой степени, чтобы тебя кто-то узнал, если ты, конечно, понимаешь, о чем я. Для большинства людей даже Лютер выглядит не как Лютер, да и я не похожа на саму себя. — Она взяла в зубы гребенку, окунула кончики пальцев в банку с помадой и вылепила мне свисающий надо лбом локон. — Нет, чары и фокусы тут не при чем, ничего не меняется. Просто все видят то, что хотят видеть.

Я опустил глаза на свои сверкающие туфли, а когда снова взглянул в зеркало, то и узнал себя и не узнал. В последнее время я потихоньку начал привыкать к тому, что могу выглядеть совершенно другим человеком, когда у меня блестящие карие глаза и нормальный цвет лица, но сейчас это было нечто иное.

Мое лицо выглядело чужим, словно я смотрел в зеркало, а оттуда на меня смотрел незнакомец. Я видел то, что хотел видеть, потому что на самом деле всегда хотел не быть собой. Странно, но увиденное почему-то меня не радовало.

Карлина отложила расческу и отвернула меня от зеркала. Она держала мое лицо в своих ладонях, улыбаясь загадочной печальной улыбкой.

— Значит, мы их вроде как отвлекаем, — сказал я. — Очередная ложь.

Она закрыла глаза, прижалась лбом к моему лбу.

— Нет, мы выдаем им правду. Просто они этого не знают. Выходя на сцену, ты становишься настолько самим собой, насколько это вообще возможно, и это потрясающе. Именно ради этого они сюда приходят.

Признаться, ее слова меня не слишком приободрили. Руки дрожали, во рту пересохло.

— Наверное, но я все равно нервничаю. Я привык чувствовать себя выродком, противным и бесполезным, кто захочет такое увидеть? Я не могу быть тем, ради которого сюда приходят!

— Значит, ты должен почувствовать себя таким, а потом выйти на сцену и сделать свою работу, — прошептала Карлина, обдавая дыханием мою переносицу. — Через минуту мы должны быть на сцене, и там тебе придется заставить публику поверить в то, что твой образ — это и есть ты сам, потому что иногда верить означает не умереть.