Но я всю свою жизнь ждал смерти. Годами жил в этом ожидании, потому что таков был порядок вещей. А выход на сцену — это совсем другое дело. Весь «Старлайт», кроме сцены, будет утопать в темноте, отовсюду вспыхнут прожектора, так что больше некуда будет смотреть — нет, я просто не думать об этом или отнестись к этому спокойно. Быть замеченным — самое худшее, что может случиться с такими, как я.

— Я… но я никогда раньше ни перед кем не играл!

Карлина кивнула, не отнимая лоб от моего лба.

— Вот увидишь, они тебя полюбят, как любят нас. Хочешь, я представлю тебя, как нашего особого гостя?

— Нет, позволь мне просто выйти, как будто я один из вас.

Карлина отпустила меня, осмотрела с головы до ног.

— Так и есть.

Когда занавес поднялся, меня оглушил рев толпы. Прожектора слепили, за ними было лишь море голосов и долгих пронзительных свистов.

Мы с барабанщиком должны были задавать темп, но Лютер вмешался во вступление с такой уверенностью, словно это была его песня — быстрая, исступленная — и хотя я не знал ее ни на слух, ни на память, но мои пальцы мгновенное узнали мелодию. Перед выходом Лютер расхохотался мне в лицо, когда я попросил у него программу выступления, и теперь я понял, что никакие программы здесь не имели значения. Музыканты Морриган играли то, что хотели играть.

Ухмыляясь, Лютер повел меня за собой по куплетам и припевам, так что мне оставалось только поспевать за ним. Вслушавшись в смену темпа, я поймал контрапункт, заставлявший каждую ноту рокотать и кричать, поскольку это была песня об анархии, о полном и бесповоротном выходе из-под контроля.

Адреналин заплясал у меня в пальцах, загудел в крови. Так вот, значит, что такое быть рок-звездой!

Но когда я добрался до конца песни, это пьянящее ощущение сначала забуксовало, а потом и вовсе ушло. Гитара тяжело повисла на ремне, руки снова замерзли и начали дрожать. Внезапно я всей кожей почувствовал, что стою на сцене перед двумя сотнями людей, выставленный напоказ, в чужих туфлях и с вишнево-красной репликой Гибсона в руках.

Лютер бешено крутанул в руках гитару, ослепительно скалясь в зал. Потом, без всякого перехода, заиграл «Обыкновенных людей», [10] не заботясь ни о том, что здесь нужен синтезатор, ни о том, что этой песне без малого тридцать лет, и большинство ребят в «Старлайте» в жизни не слышали о «Палпах».

Он просто подобрал мелодию и заиграл так, что гитара запела в его руках, пока Карлина изображала собеседников — богатую девочку и парня из рабочих низов — надсадным криком перечисляя, почему быть бедным так дерьмово.

Время от времени Лютер поглядывал на меня, а я тщетно пытался понять, чего он хочет сказать этими взглядами. Он постепенно прибавлял темп, показывая, что каждая песня — это разговор, спор между ритмом и звуком. Мне оставалось только вслушиваться и отвечать.

Мы играли вместе, перекликаясь друг с другом, пока Лютер вдруг с ходу не переключился на песню «Пирл Джам». [11] Это был «Желтый Ледбеттер».

Басовая партия была низкой и монотонной. Я взял первую ноту, и мне показалось, будто все здание содрогнулось и пошло трещинами.

Это была песня об утрате, но очень мелодичная, и если Эдди Веддер исполнял ее, как спотыкающийся забулдыга, то голос Карлины звучал сипло, но чисто.

Ее голос был как само одиночество. Как сама горечь. Она пела о прошлом, от которого ты не можешь и не хочешь избавиться; она стояла совсем одна в круге ледяного голубого света и была очень красива — красивее, чем когда голосила и резвилась, расхаживая туда-сюда по сцене, гораздо красивее, чем когда стояла надо мной на церковной лужайке.

Сейчас, обняв руками микрофон, она была самой подлинной частью «Старлайта», самым подлинным голосом Джентри. Мы с Лютером поддерживали мелодию, но вела песню только она. В эти мгновения Карлина была самой чистой, самой настоящей правдой, а зрители внизу — всего лишь детьми в нелепых костюмах.

Она исполнила первый припев с прямой спиной и высоко поднятым подбородком. Потом поднесла микрофон к губам и улыбнулась поверх него Лютеру.

— А теперь заставьте меня плакать!

Лютер улыбнулся ей. Но не своей обычной, коварной зубастой ухмылкой, а по-настоящему — искренне и открыто. Потом склонился над гитарой и заиграл соло так, словно играл для нее одной — медленная прогрессия нот, круто и резко взмывающая ввысь.

Я следовал за ним, оттеняя его мелодию рокотом и гудением своей, похожей на стук сердца, позволяя каждой ноте длиться минуты, а то и года. А потом кое-что произошло.

Это было не так, как с другими песнями. Не история, не разговор. Это было только ощущение, без слов и без образов, и оно не имело ничего общего с Лютером или его звонкой, поющей гитарой.

Это было ощущение отстраненности, чуждости. Это был тот самый пульс, подспудно бившийся в крови и не позволявший забыть, что ты — чужой, и что мир всегда готов ударить в ответ, только тронь. Эти ощущения были слишком сложны, чтобы выразить их словами, но они вдруг сами хлынули из моей гитары, просочились в воздух, растеклись по залу.