В толпе все застыли. Они стояли внизу и смотрели на меня, а когда я закончил, начали хлопать.

— Мэки! — прошептала мне на ухо Карлина. — Так не нужно!

— Но ведь им понравилось!

Она кивнула и дотронулась до воротника своего платья.

— Просто… просто им вредно испытывать такое слишком долго. Это опустошает.

Внизу, в зале, аплодисменты потихоньку начали стихать. Все снова смотрели на сцену, на разноцветные огни. И тогда Лютер сходу выдал им исступленную версию «За тобой уже пришли», [12] которая под его гитарой получилась мучительным ревом после трехдневного кокаинового угара, но зал стоял, как стадо коров, и не шевелился.

Убедившись, что «Пиксис» никого не пронимают, он попробовал Ника Кейва, потом перешел к «Найн инч нейлс», но ничто, похоже, было не в силах вывести зал из оцепенения. Сыграв последний мощный, нервный перебор, Лютер на середине риффа прекратил терзать «Мистера Саморазрушение». [13]

У нас за спиной барабанщик сделал еще несколько вялых ударов, потом тоже бросил это дело и встал из-за установки. Мы вчетвером стояли посреди сцены, как идиоты — спасибо Мэки, только что с блеском угробившему специальное выступление-сюрприз к Хэллоуину и собственную жизнь заодно.

Лютер бросил отчаянный взгляд на Карлину и кивнул в сторону кулис:

— Давай выкатим пианино.

Она помотала головой.

— Давай, исполни им какую-нибудь вонючую печальную балладу и дело с концом! Теперь им все равно больше ничего не полезет!

— Хорошо, — сказала она после долгого молчания. — Хорошо, выкатывайте!

Лютер и барабанщик выволокли из-за кулис старое пианино и выдвинули его на середину сцены. Из-под отслоившейся фанеровки на боках инструмента полосами проступало светлое дерево.

Карлина отбросила волосы за плечо и села на табурет. Взметнув руки, она опустила пальцы на клавиши. Взяла первую ноту.

Она выбрала песню Леонарда Коэна. Конечно, я знал ее, хотя никогда не знал такой. Сейчас она не была ни горькой, ни циничной. Она была безнадежной.

Пианино было без микрофона, но это не имело никакого значения. Звуки лились в зал, резкие, пронзительные. Карлина закончила вступление и перешла к первому куплету, воцарилась мертвая тишина. Ее голос причинял боль. Она кричала, рыдала и шептала «аллилуйя», [14] но ни разу не пропела это слово.

Внизу, в зале, зрители стали протягивать к друг другу руки, обниматься, соединяться в цепи. В первом ряду какая-то девочка с беспорядочно обкромсанными волосами и пирсингом по всему лицу рыдала так, что текли сопли. Ее накрашенные глаза выглядели загадочно и пугающе, а губы тряслись, как у ребенка.

Карлина лупила по клавишам и давила на аккорды, но голос ее звенел высоко и чисто, рассказывая о чем-то большем, чем боль быть отвергнутым, использованным. Она пела о том, что когда ты любишь, любовь может разобрать тебя на части, спустить с тебя кожу и раскрыть твое сердце, но тебе придется с этим смириться, как бы ни было больно.

Я сильно — слишком сильно — сжимал гриф своего «Гибсона», когда Карлина допела до конца. Пальцы онемели и сделались липкими.

— Аллилуйя! — бесстрастно уронила руки Карлина и извлекла последнюю ноту, дав ей тихо угаснуть.

Вот и все.

Лютер и барабанщик уже начали собирать оборудование, а я все стоял на краю сцены, глядя в зал. Там были люди, поголовно одетые в чужие личины, но они все вдруг были озарены изнутри чем-то подлинным, настоящим — своим переживанием песни. Она вошла в их кровь. Я стоял над битком набитым залом и смотрел на зрителей, озаренных светом собственных любовных историй и трагедий.

Не знаю, сколько бы это длилось, если бы Карлина не схватила меня за руку и не уволокла в тесную гардеробную. Она запыхалась и улыбалась, но лицо у нее было белое-белое, и выглядела она усталой.

— Ну как, понравилось?

Я кивнул, отстегнул подтяжки. В комнате было холодно, адреналин уже начал испаряться. Я, не расстегивая, стащил через голову рубашку, взял свою куртку и футболку.

Карлина встала у двери, вежливо отвернувшись.

— Сегодня у нас внизу будет что-то типа праздника. Ну, вроде как банкет после выступления. Приходи.

Я со смехом покачал головой.

— Спасибо, но я, пожалуй, воздержусь.

— Уверен? Когда еще у тебя будет возможность увидеть нас в угаре! Между прочим, наш дом неслучайно называется Домом Хаоса.

Я понимал, что она просто проявляет дружелюбие, и что если я хочу выжить, то, наверное, не должен портить отношения с такими, как Карлина. Но даже соображения не пробуждали во мне любви к Дому Морриган или любому другому месту, где мертвые девицы, собравшись в кружок, перешептываются в кулачки, а в лужах плавают изуродованные женщины. Более того, я абсолютно не был уверен в том, что хочу увидеть их всех в угаре.