Сложный вопрос.

– Я как-то читала, что Леонардо в одном из своих трактатов дал следующее определение живописи. Не поручусь за дословность, но смысл таков: живопись – это вид изобразительного искусства, призванный открывать невидимое, спрятанное в тени видимых предметов. То есть она должна выявлять скрытый смысл вещей, людей, явлений. Фотография – это тоже вид изобразительного искусства, и каждый настоящий фотограф – обязательно художник. Я смотрю на Ваши работы, и, мне кажется, вижу этих людей такими, какими их еще никто не видел. Но именно такими они и являются на самом деле.

– Крайне любопытно. Осталось узнать Ваше мнение про мои черно-белые работы.

Он взял меня под руку и повел вглубь зала. Туда, где висели эти самые фотографии.

Я замялась.

– Вам вряд ли понравится то, что я скажу.

– Ну, знаете! Как Вы только что справедливо заметили, слово «нравится» здесь совершенно не уместно. Мне действительно нужно знать, что Вы думаете.

Ну, ладно. Сам напросился.

– Вы не смотрели фильм «Три дня кондора»? Мы с подружкой в студенчестве три раза на него ходили. Это старый американский фильм с Робертом Рэдфордом и Фэй Данауэй. Там есть сцена, когда он берет ее в заложники, и они идут к ней домой, потому что ему больше негде спрятаться. А у нее дома все стены увешаны фотографиями. И от них веет такой печалью и такой безысходностью, что перехватывает дыхание. И сразу становится понятно, как же она одинока и как несчастна.

Я замолчала, не зная, что еще ему сказать. Через минуту он откашлялся и спросил:

– Я что, произвожу впечатление одинокого и несчастного человека?

– Вовсе нет. Но Ваши работы Вас выдают.

Перед нами висел большой панорамный снимок сумеречного города. То ли вечер, то ли утро. Дождь. На улицах ни людей, ни машин.

Наконец, он с шумом выдохнул и повернулся ко мне.

– Знаете, это самый удивительный анализ моих работ, который мне приходилось слышать или читать. Вы критик?

Я покачала головой.

– Нет? Но имеете какое-нибудь отношение к искусству?

– Никакого.

– Вот как? А кто же вы по профессии, если не секрет?

– Я программист.

– Программист?! – Он переспросил меня таким тоном, словно я представилась летчиком-испытателем. – Послушайте, мы так увлеклись, что до сих пор не познакомились. Разрешите…

– Ага! Наконец-то я вас нашел.

А вот и Леха. Совсем не опоздал. Хорош друг, нечего сказать. Маркин с жаром пожал руку викингу.

– Вижу, вы уже познакомились?

Я затрясла головой.

– Как? Еще нет?! Авдеев, где твои манеры? Ну что ж, в таком случае позволь…

– Нет-нет! Дай я угадаю! Неужели это та самая Маша Петрова, о которой ты мне столько рассказывал?

Бесподобно. Я смотрела на Леху, а он смотрел в сторону. Не помню, чтобы когда-нибудь видела, как он краснел. Он вспыхнул мгновенно, как сухая трава, и стоял, полыхая. Душераздирающее зрелище. Я вздохнула и протянула викингу руку:

– Меня зовут Марина Потапова. И я очень рада познакомиться с Вами, Андрей Авдеев.

Я еще не успела насладиться видом пунцового Маркина, как меня ждало очередное потрясение: краснеющий викинг. О, этот краснел постепенно! Сначала сквозь загар проступили багровые пятна на щеках, потом покраснела шея, затем, видимо, пожар распространился по телу – он расслабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

Какие они смешные! Как нашкодившие мальчишки. Я без всякого смущения разглядывала обоих, и мне было на редкость хорошо.

…

Утром у меня дико болела голова, и я с ужасом вспоминала прошлый вечер. Что я там наговорила? Чертов коньяк! Мне совершенно противопоказано пить. Ближе к обеду позвонил Леха:

– Привет, подруга! Как ты там? Жива?

– Жива. Только репа раскалывается.

– Слушай, я вчера не понял. Что это было?

Ну вот. Начинается.

– Ты про что?

– А про то, что вчера вечером, после того как я тебя отвез домой, я поехал к Авдею. Там все ребята собрались, отмечали выставку. И он мне такого про тебя наговорил – я ушам своим не верил. Машка, ты что – напилась?

Вот же позорище! Сегодня была моя очередь краснеть, и хорошо, что этого никто не видел.

– Ничего подобного! Я только немного выпила. Совсем чуть-чуть. Правда! У Лариски же был День рождения! – я чуть не стонала от стыда. – А что, все было так ужасно?

– Да нет, совсем наоборот! Он тебе такие дифирамбы пел! И какая ты умная, и как с тобой интересно, и что-то там про Леонардо. Интересно, когда ты успела все это ему наговорить? Я же задержался-то всего ничего!

Ну, что тут скажешь? В следующий раз не будешь задерживаться.

– Похоже, тебя одну без присмотра никуда нельзя отпускать.