Мощный взрыв в мгновение разметал лабораторию, вырвав ее из земли вместе с деревьями, землей и травой. Ударная волна смела меня, как тугая струя воды смывает мыльный пузырь. Смешавшись с землей, камнями и обломками деревьев, я полетел в ад. И уже не было боли и страха; я стал тряпкой, куском рваной одежды; и меня кинуло на кусты, присыпало землей и обволокло дымом.

Звон в ушах стоял такой, словно моя голова была церковным колоколом, и звонарь не жалел сил, кидая многопудовый язык на мое темя. Казалось, что «Фантом» не улетел, он, как вертолет, завис над Диком, и отличный парень, пилот первого класса Макс Джеймс, высунувшись из окошка кабины, машет вакуэро рукой и приглашает его в свою вашингтонскую квартиру, из окон которой виден Белый дом, а Дик, приплясывая под днищем самолета, размахивает руками и кричит: «А мне не верили! Мне никто не верил!» И уже Анна машет мне из пилотской кабины синим платочком, а отличный парень Макс Джеймс сбрасывает веревочную лесенку, и мы с Диком поднимаемся по ней в уютную кабину, пахнущую кожей и электроникой, и остров, похожий на зеленую кляксу, стремительно уменьшается в размерах, на его контур наслаиваются облака, и все тает как сон…

Молния, разорвавшись над моей головой, пробила в небесах брешь. Полил дождь. Он сначала прошел шумной волной по парку, затем прокатился по аллее и только потом вспомнил про меня. Я не открывал глаз и чувствовал, как тяжелые капли, смывая землю с моего лица, бегут по щекам и шее за воротник. С каждой минутой поток воды становился все тяжелее, и я начал задыхаться.

Я открыл глаза, и мне стало страшно. Я не видел ничего, кроме серой плавающей пелены. Дрожа от озноба, я с трудом поднялся на ноги. Мокрая насквозь одежда плотно прилипла к телу и сковала движения. Я медленно шел по аллее. Дым стелился по земле, словно провинившийся перед хозяином пес. Мое отражение в мокром асфальте, дразня, копировало мою неуклюжую походку. Колокольный звон в моей голове не утихал. Я шел в ритм ударам, стараясь не наступить на едва заметные сквозь дым оконные рамы, покореженные балки, разбитые в крошку стены и перегородки.

На краю огромной воронки я остановился. Дно уже было залито водой, и грязные ручьи продолжали наполнять это озеро со всех сторон. Я видел куски человеческих тел, завернутые в бежевые тряпки, гнутые фрагменты арматуры и лестничных пролетов. Смыв верхний слой грунта, дождь обнажил кусок обода с ощетинившимися в стороны спицами – все, что осталось от трона Августино. Рядом с упавшей и разбившейся на куски мраморной колонной тлел ботинок Дика со стершимся до основания каблуком.

Хромая, ко мне бесшумно подковылял гепард и лизнул в руку. Он был таким же мокрым, как и я, и оттого казался худым и облезлым. Конец тяжелого хвоста кошки лежал в луже, напоминая выброшенную на свалку плюшевую игрушку.

Ливень залил последние языки пламени. Дым развеялся. Воронка до краев заполнилась водой. Сизая туча медленно сползла с острова, но в образовавшейся бреши не оказалось солнца.

От Анны не осталось ничего.

В кровавом свете костра женщина в черной шляпе и перчатках раздевалась перед солдатами. Они смеялись, улюлюкали и передавали из рук в руки бутылки с пивом. Сначала в костер полетела шляпа, следом за ней черный парик, потом перчатки. Она еще не превратилась в мужчину, лишь начала обретать его грубые черты, остановившись на отвратительной половой незавершенности. Гримасничая, как раскрашенная обезьяна, существо задрало подол черной юбки и, оголив коротенькие жилистые ножки в белых гольфах, под хохот и свист стало выплясывать канкан.

Я следил за этой метаморфозой, постепенно превращающей Шапокляк в Гонсалеса, и не испытывал той прежней мальчишеской ненависти, которая требовала немедленной расправы, безрассудно кидая в драку. Ненависть к этому человеку просто затвердела где-то в глубине души, словно снарядный осколок; она стала бомбой особой разрушительной силы, но до поры до времени безопасной и незаметной.

– Я сам не знал, что Маттос вызвал авиацию, – бормотал Влад, стоя вполоборота ко мне. – Он мне говорил, что намерен лишь освободить «мамочек». А то, что произошло, для меня самого было шоком…

Его голос тонул в хохоте солдат. Гонсалес продолжал клоунаду. Он задрал юбку так высоко, что смог закинуть ее себе на голову на манер шали.

– …она сама виновата. У нее был шанс, она могла выйти вместе с «мамочками», и ее жизни ничто бы не угрожало… Мне искренне жаль, что так получилось…

– Когда баржа отплывает?

– Что? Баржа? С рассветом. Как станет светло, так отчалим.

Я повернулся и пошел мимо костров к берегу. Гонсалес, краем глаза заметив меня, прекратил свой идиотский танец, пригнул туловище и, поднеся два пальца к виску, гаденько улыбнулся:

– Мое почтение!

Я тоже улыбнулся и приветственно вскинул руку вверх. Потом меня накрыла своим покрывалом ночь, и я забыл обо всем. Гепард, прыгая на трех лапах, догнал меня, и мы вместе с ним стали шлепать по теплому прибою. Океан ласкал остров, словно жестами показывал мне, что этот клочок суши ни в чем передо мной не виноват и его надо любить. Чистое звездное небо, промытое ливнем, рассыпало звездный свет, от которого тело покалывало холодными иглами. Как холоден и слаб я стал тогда (мысленно говорил с собой я), не спрашивай, читатель; речь – убоже; писать о том не стоит и труда. Я не был мертв, и жив я не был тоже…

Бывают моменты, когда не хочется думать ни о чем, когда сознание, все естество переполняют только бессловесные чувства. В таком состоянии, подпитываясь энергией океана и свечением звезд, я дошел до песчаного мыса, остановился, глядя вокруг себя. Гепард улегся у моих ног, положил голову на лапы и притворился спящим. Темный лес, поднимающийся по склону вверх, в безветрии был тихим и неподвижным, лишь только сонные волны мягко шумели за моей спиной. Я был уверен, что Хосе и Ника в лунном свете увидят меня издалека и выйдут навстречу, и потому долго стоял посреди мыса, как на подиуме, не понимая, почему матрос и девушка меня не узнают и продолжают таиться где-то за кустами.