Володькин слушал с изумлением. Потом встал.

– Давай-ка спать, – сказал он. – Завтра поговорим.

Долгожданное лето пришло на чукотскую землю. О пурге и морозах напоминали лишь снеговые заплаты на северных склонах гор. Тундра покрылась нарядной камлейкой цветов, огласилась птичьим гомоном, теплый воздух ласкал обожженные морозом лица оленеводов.

Со дня смерти Локэ прошло две полные луны. Труп старика давно сожрали песцы и расклевали хищные птицы. На погребальном холме от мудрого Локэ остался безглазый череп и серые, не успевшие побелеть кости.

Путь к стаду, которое караулил Коравье, проходил как раз мимо могилы Локэ, и созерцание ее каждый раз наводило пастуха на мысль о будущем стойбища.

На первый взгляд в жизни его обитателей не произошло видимых изменений. Но смерть Локэ поселила неуверенность среди людей. Мир, которым так пугал Локэ, вплотную придвинулся к ним…

Вот отбежали телята. Переполошились и кинулись от реки на склон долины и другие олени. Вскоре Коравье услышал странное тарахтение, не похожее на звук летящих железных птиц. Из-за излучины реки показалось громыхающее чудовище. Коравье застыл как вкопанный. Он не мог оторвать ног от земли, не мог отвести глаз в сторону.

Невиданный зверь был могуч. Он замутил воду в речке, легко перешел ее и, надсадно ревя, выбрался на берег, на котором стоял Коравье.

Это было похоже на страшное сновидение. Усилием воли Коравье оторвал ногу от земли и шагнул в сторону.

– Мэй! Подожди! – послышался голос.

Коравье остановился и увидел приближающихся к нему людей. Одного он узнал сразу. Это он на пороге весны был у него в яранге, угощал папиросами и ел сваренное Росмунтой оленье мясо. Правда, теперь Еттытегин был одет по-другому, но Коравье так хорошо его запомнил, что узнал бы среди тысячи голых людей, не то что одетым.

– Вы пришли? – приветствовал их Коравье.

– Пришли, – ответил Еттытегин. – Ищем хорошую летнюю дорогу в долину реки Теплой.

Коравье задумался. Долг тундрового жителя повелевал ему помочь путникам, и он сказал:

– Не знаю, как для вашего железного зверя, но для нас самый удобный путь – это идти все время по долине реки Маленьких Зайчиков. До впадения в Теплую река течет прямо.

Люди посовещались на непонятном языке, долго разглядывали пестрый бумажный лоскут, а затем уселись на железного зверя и, помахав рукой Коравье, тронулись в путь.

Коравье стоял на прежнем месте и прислушивался к удаляющемуся грохоту.

Только возвращаясь в стойбище, после того как его сменил Инэнли, Коравье вспомнил о предостережениях Арэнкава и Мивита. Как он мог указать чужим дорогу? Теперь они станут ездить взад-вперед, сдирать с земли железными полозьями драгоценный олений корм – ягель! Выходит, он собственным языком отрезал пастбище и отдал людям другого мира. «Негодный я человек, – выругал себя Коравье. – Как же теперь исправить оплошность? Надо скорее посоветоваться со старейшинами!..»

Росмунта сразу заметила озабоченное выражение лица мужа. Но, верная обычаю, не спрашивала, какая дурная мысль отпечаталась на его лбу двумя вертикальными складками.

Коравье заговорил сам. Он все рассказал жене и впервые в жизни спросил у нее, как быть.

Росмунта опустила глаза и тихо ответила:

– Что может посоветовать тебе женщина?

Коравье метнул на нее укоризненный взгляд.

– Не убегай от слов, как мышь от песца! – гневно сказал он.

Росмунта увидела, что муж по-настоящему сердится. Изменившимся от волнения голосом она проговорила:

– Если ты спрашиваешь меня, что тебе нужно делать, значит, мужчины стойбища окончательно потеряли свой разум со смертью Локэ! Может быть, самое лучшее – последовать за ним к верхним людям? Почему вы не хотите думать сами? Откуда вы взяли, что ваши собственные мысли хуже мыслей покойного Локэ?

Коравье слушал непривычно громкие для мужского уха слова жены и жалел, что заставил ее раскрыть рот. То, что говорила Росмунта, острыми иглами вонзалось в душу Коравье, будило мысли, которые он упорно от себя отгонял.

– Замолчи! – крикнул он и вышел из яранги.

Он постоял в нерешительности у входа. Желание просить совета у старейшин прошло.

С вершин гор тянуло вечерним холодом. Солнечные лучи вырывались из-за зубчатых гребней и косо ложились на яранги, которые казались путниками, изнемогающими от трудного многодневного перехода. Коравье чувствовал сильную усталость. Будто он долго шел, переваливая вершину за вершиной, в поисках отбившихся оленей. Солнце падало за край земли… Холод шел из недр земли, – если снять несколько слоев почвы, наткнешься на вечный лед… По мере того как остывал воздух в долине, остывал и гнев Коравье. Оставалась лишь большая обида. И главным в этой обиде было то, что Коравье чувствовал виноватым себя.