– Зависть лежит в основе многих мелких жестокостей. Если не верите, понаблюдайте как-нибудь за детской игрой. Для детей зависть естественна, и они еще недостаточно обтесались, чтобы подавлять ее.

Ребенок мог убить из зависти…

– Чему могла завидовать Оливия?

– Наверное, многому. Например, здоровым ногам.

– А Николас?

Священник прищурился и посмотрел на каменного ангела.

– Не знаю, завидовал ли кому-нибудь Николас. Он был человеком самодостаточным. Сам делал выбор и жил с ним.

– Тогда почему он не уехал из Тревельян-Холла, не поступил на флот, не начал жить в другом месте?

– Да, верно, Николаса всю жизнь тянуло к морю. В другое время он стал бы пиратом, как Фрэнсис Дрейк, или служил бы под началом Нельсона… или стал бы географом, как Хаклюйт. Живо представляю, как он водил бы чайный клипер в Китай и обратно.

Все, о чем говорил Смедли, требовало смелости, навыка и личной храбрости. Не говоря уже о склонности к уверенному лидерству. И тем не менее Николас позволил склонить себя к самоубийству…

Ратлидж покачал головой:

– Я не больше понимаю Николаса, чем в самом начале.

– Поверьте мне, Николаса вы и не поймете. Вы читали стихи?

Слегка замявшись, Ратлидж ответил:

– Нет. Еще нет.

– Позвольте мне как священнику дать вам совет.

Видя, что Ратлидж не отвечает, Смедли продолжал:

– Убедитесь, что ваши личные пристрастия и демоны не влияют на ваши выводы. Не сейте панику в Боркуме, ища себе отпущения грехов. Если вы не можете разгадать загадку, которая не дает вам покоя, найдите в себе мужество уйти, а мы, оставшиеся, продолжим жить как жили. Наша деревня очень маленькая, понимаете? У нас нет вашей лондонской искушенности. Вы уедете, а нам еще долго страдать.

Глядя вслед Смедли, который уходил по мокрой траве, Ратлидж терзался самыми разными чувствами. Хэмиш, наслаждаясь его тревогой, поспешил воспользоваться удобным случаем.

«Тебе и здесь никто не рад, и в Лондоне, – заметил он. – Не знаю, где твое место!»

«Отношение ко мне никак не связано с Тревельянами, – холодно ответил Ратлидж. – Священник прав. Надо разделять работу и жизнь».

«Тебе не удержаться вдали от Оливии Марлоу; она все равно проникнет тебе под кожу!»

«Она ничем не отличается от других подозреваемых! Во всяком случае, для меня!»

«Кроме того, что она умерла, – напомнил Хэмиш. – Ты поэтому не читаешь ее стихи? Раньше, когда ты думал, что она жива, ты перечитывал ее стихи довольно часто!»

Ратлидж выругался и направился к тропинке, которая вела от кладбища к дороге. Причины, по которым он не читал стихов, известны только ему; Хэмиша они не касаются.

День выдался долгим и утомительным. Его еще два раза вызывали на пустошь. Первый раз за ним прибежал мальчик. Дорога, по которой он ехал ночью, при свете дня казалась совсем другой: коричневой, зеленой, черной и желтой. Местность не слишком отличалась от йоркширских пустошей, которые Ратлидж так хорошо знал. Но и здесь земля была бесплодная; в сырых низинах росли камыши; то и дело попадались заболоченные участки и зыбучие пески.

Его юный проводник бодро брел по лабиринту дорожек и расспрашивал Ратлиджа о войне. Ему хотелось узнать, сколько бошей Ратлидж убил собственными руками и был ли он сам ранен. Потом перешли на самолеты; мальчик поинтересовался, летал ли Ратлидж (он очень разочаровался, узнав, что не летал) и сколько сбитых самолетов он видел. За холмом показались первые участники поискового отряда.

На то, чтобы найти Долиша, ушло пятнадцать минут; он находился на дальнем конце цепи. Констебль пребывал не в лучшем настроении. Инспектор Харви, успевший вернуться из Плимута, рано утром примчался на пустошь и потребовал от своего подчиненного объяснений. Своего подозреваемого Харви не поймал и сейчас был не в том настроении, чтобы участвовать в погоне неизвестно за чем.

– Где Харви сейчас? Я сам с ним поговорю.

– Вот уж не знаю, сэр. Он уехал на одну из ферм; там пес загрыз овцу.

– Ну а у вас что нового?

– Еще овечьи кости и труп собаки. Черепа сохранились, поэтому нетрудно было определить, что это такое. И еще, сэр, мы нашли человека; судя по всему, бродягу. Доктор Хокинз уже уехал; он сказал, что труп старый. Похоронить его можно позже.

– Где он?

– Вон у тех скал, примерно в миле отсюда. Один из наших присел там, чтобы закурить, и увидел, что из земли торчит что-то белое. Мы начали копать. Сначала достали руку, потом голову. Труп закопали не очень глубоко, но в тех местах никто не бывает.

Ратлидж подошел осмотреть кости; за ним по пятам следовал мальчик, чьи кровожадные наклонности получили новое подкрепление: человеческие останки, разложенные на земле под грудой камней, отмечавших границу пустоши.

– Это рука, сэр? А где тогда средний палец? А там что? Таз?! У меня тоже такие кости есть? – звенел мальчишка. – Как по-вашему, кто утащил его ребро? И почему челюсть отдельно от головы? Как вы думаете, его убили?! Ух ты!

На самом деле ничто не указывало на причину смерти. Ратлидж не увидел ни отверстий в черепе, ни переломов, ни трещин, ни следов от ножевых ранений. Не было сломанных позвонков, которые указывали бы на удушение. Кости длинные, хорошо сформированные. Покойник был высокого роста и сложен пропорционально; в детстве не голодал, не болел рахитом, от которого на костях появляются специфические утолщения. Не занимался тяжелой работой. По словам Хокинза, кости пролежали в земле не более семи лет.