– Рассказывайте, что вы увидели.

– Мистер Фицхью лежал ничком головой в воде. Затылок у него был в крови. Кровь нашли и на камне, куда его сбросили, а потом подкатили к воде. А конь стоял дальше от воды, в скалах; он вытаращил глаза и весь дрожал. На одном боку я заметил след от шпоры и сразу подумал: дело нечисто. Никогда на моей памяти мистер Фицхью не пришпоривал коней, да Люциферу и не нужны были шпоры. Достаточно было слегка натянуть поводья – уж очень он был умный. Почти читал мысли! Значит, произошло что-то необычное, раз он испугался и вдруг понес… Кстати, я в лошадях разбираюсь и сразу увидел, что конь понес уже с пустым седлом!

– Почему вы так решили?

– На шпорах мистера Фицхью не было ни конского волоса, ни крови. А если бы Люцифер сам сбросил его и он ударился головой о камень, а потом перевернулся лицом вниз и захлебнулся, почему, когда я стащил с него сапоги, в них было полно воды?

– Но ведь полицейские наверняка задавались теми же вопросами?

– Ну да, и сами же себе ответили: мол, начался прилив, поэтому у него намокли брюки и носки. На гальке не было ничьих следов, кроме наших и мастера Николаса – он как раз вытащил лодку на берег. Никаких признаков борьбы, ничего подозрительного. Ну а доктор сказал, что мистер Фицхью захлебнулся еще до того, как пришел в себя после падения. – Уилкинс допил пиво и, подойдя к плите, помешал жаркое. Он щурился от жаркого огня.

Ратлидж нагнулся, расшнуровал ботинки и посмотрел на свои носки. Они намокли от дождя. Сами ботинки насквозь пропитались влагой. Но, когда он перевернул их, вода не вытекла. Ее впитали носки и подкладка. Интересно, сказал себе Ратлидж, обуваясь.

– А за коня, значит, никто не заступился?

– Мистер Кормак. Он сказал, что его отец ни за что не бросил бы Люцифера без веского повода. – Уилкинс снова сел за стол, наполнил свою кружку и предложил добавку Ратлиджу. Тот покачал головой. Старик продолжал: – Мы нашли у него под подпругой пчелу… Она ужалила Люцифера. Тогда всем все сразу стало ясно. Но я потом вернулся на то место и хорошенько огляделся по сторонам. Помните, я говорил, что мастер Николас как раз затаскивал на берег свою лодку? Он еще перевернул ее днищем кверху – наверное, хотел попозже законопатить швы. Я приподнял лодку и увидел на песке след от сапога мистера Брайана, а рядом – другой след, не его. Конечно, следы уже почти смыло водой. Значит, перед самой смертью мистер Брайан спешился и с кем-то разговаривал. Не один он был у моря, во всяком случае, не все время!

– А может быть, он помогал Николасу Чейни вытащить лодку?

– Тогда почему мастер Николас ничего не сказал?

– Ладно. Кто мог бы желать смерти Фицхью?

Уилкинс тяжело вздохнул:

– Понимаете, в том-то и закавыка. Не мисс Розамунда – точнее, тогда она была миссис Фицхью… ей вряд ли хотелось отправить мужа на тот свет. Близнецы тогда были совсем крошки, да и не пускали их без няни ни на пляж, ни на мыс, ни в конюшню. Мисс Оливия была калекой. Мистер Кормак – родной сын мистера Брайана… Насколько я помню, никто из слуг с ним не ссорился. Конечно, мистер Фицхью был человеком вспыльчивым, но отходчивым. Никто не держал на него зла. Остается только мастер Николас. Но ему-то с какой стати убивать отчима? Поэтому я прикусил язык и ждал, что будет, а когда ничего не произошло, я продолжал молчать.

Возможно, у Николаса и не было причины убивать отчима, но он мог прикрывать Оливию, если боялся, что она каким-то образом причастна к гибели Брайана Фицхью.

Интересно, умела ли она ползать по скалам – с шиной на ноге?

Ратлидж спросил об этом вслух. Уилкинс задумался.

– Мисс Оливия не любила демонстрировать свою беспомощность. Бывало, закусит губу и идет за остальными… Да, пожалуй, она ползала по камням – по-паучьи, подволакивая больную ногу. Медленно и осторожно. Уж если она что решала, то поступала по-своему.

Вспомнив слова констебля Долиша, Ратлидж спросил:

– Кажется, коня пристрелили вы? А Оливия тоже была там и все видела?

– Да, прикончить коня поручили мне, и, должен признаться, я взялся за дело нехотя. Уж больно я его любил! Мистер Кормак – тот никак не мог успокоиться. Обнимал коня за шею и рыдал. Мисс Оливия пришла вместе с Долишем, который тогда был совсем мальчишкой. Она еще спросила: «Его нельзя спасти? Даже если он уже никогда не будет состязаться на бегах? Неужели придется его пристрелить?» И я ответил: «Кузнец осмотрел его ногу, мисс, и сказал, что кость раздроблена, ее уже никак не вылечишь, потому что он рухнул на нее всей тяжестью». А ведь как быстро бегал… Я первый не мог бы смотреть, как он доживает свои дни в мучениях, когда каждый шаг дается с трудом… Мисс Оливии я, конечно, ничего не сказал – ведь она и сама была калекой!

Уилкинс посмотрел в свою кружку и задумчиво взболтал пиво.

– Она не уходила, пока все не было кончено. Не отворачивалась, не закрывала глаза, как сделали бы на ее месте все молодые барышни… После она сказала мистеру Кормаку: раз он так любил Люцифера, пусть поможет выкопать ему могилу. Похоронили мы его на мысу, и мистер Кормак помогал копать мне и другим деревенским парням.

Ратлидж вернулся в гостиницу, когда церковные часы пробили полдень. Дождь сменился туманной моросью; под ногами уже не текли ручейки. Местные жители вышли из домов. Некоторые кивали ему в знак того, что узнали. Обогнавшая его миссис Трепол поздоровалась. Издали Ратлидж мельком заметил Рейчел, которая шла, опустив голову, к роще, отделявшей деревню от владений Тревельянов. Хэмиш, кипя от подавленного раздражения, не дал Ратлиджу сосредоточиться и обдумать утренний разговор. А может быть, на Ратлиджа повлияло собственное дурное настроение?

Взяв у него зонтик, мистер Траск сообщил, что в общем зале его ждет гость. Ратлидж прошел в длинную узкую комнату с таким низким потолком, что он все время боялся удариться головой. Из-за последовавшего приступа клаустрофобии он успел заметить только темную мебель, пустой камин и высокого седовласого человека, который встал ему навстречу, явно ожидая, что Ратлидж заговорит первым.

Ему не сразу удалось сказать:

– Я Ратлидж. Кажется, мы с вами незнакомы.

Прежде чем ответить, незнакомец оглядел его с ног до головы.