— Своего дерьма везде навалом, — как-то неопределённо хмыкнула Аннаэл, в упор глядя на Ниару.

— Что ж, — немного помедлив с ответом (в самый раз для того, чтобы Аннаэл смогла почувствовать, что на этот раз зашла слишком далеко и успеть занервничать в ожидании его реакции), произнёс Ниара. — Вот и задействуйте их, причём побыстрее. Н'Кай должен вернуться, причём живым и здоровым, а не по частям, как это у вас обычно водится.

— Т'Лайл, то, о чём ты говоришь, может занять годы, — вздохнула женщина.

— А ты постарайся, чтобы это заняло месяцы, — с тихой угрозой в голосе сказал Ниара. — А ещё лучше — недели. Доведи до сведения своих людей, что в их же собственных интересах работать как можно более эффективно, в противном случае, им придётся иметь дело со мной. Я доступно объясняю?

— Доступнее некуда, — проворчала женщина. — Это должно сработать… наверное. Кстати, о наболевшем. Тебя ждёт клиент.

— Опять? Как-то они активизировались за последнее время.

— Чего ж ты хочешь? — пожала плечами Аннаэл. — После «потепления» этого идиота Кайла'тэ их вообще развелось немеряное количество, а уж когда их ещё и поприжали… Хотелось бы знать, кстати, кто его внедрил в нашу организацию. С ума сойти — он же прослужил здесь целых пять лет! Во Внешней Разведке!!!

— Сделаю всё возможное, — Т'Лайл отключил связь и закрыл глаза, мысленно готовясь к неприятному разговору.

Коммандер Ниара ненавидел диссидентов. Причём ненавидел со всей страстью человека, у которого нечиста совесть в абсолютно аналогичном смысле. Этому было своё объяснение, но что толку вспоминать о том, чего не исправить?..

Десять минут спустя он вошёл в тюремную камеру, где томился рассекреченный агент Сопротивления. На аристократически красивом лице со следами недавних побоев застыла печать мрачного отчаяния и непреклонной решимости; форма была покрыта тюремной пылью, знаки отличия сорваны в слепой ярости непосредственного начальства, проспавшего пять лет присутствия вражеского агента у себя под носом. Сквозь прорехи в разорванной форме просвечивали тёмно-зелёные гематомы и ссадины.

— Крепко тебе досталось, сынок, — с искренним сочувствием произнёс Т'Лайл, закрывая за собой дверь.

Он никогда не был сторонником бессмысленной жестокости. Глупо. Неэффективно. Фу.

Заключённый вздрогнул и сделал шаг назад.

Красивый, сволочь, равнодушно подумал Т'Лайл. Как вулканец.

А, может, и впрямь вулканец? Несмотря на своё кажущееся простодушие, вулканцы не забывали каждый год внедрять в службы Империи своих агентов. Что ж, вот сейчас всё и узнаем.

— Ну, ничего, — успокаивающе произнёс Т'Лайл, с тоской глядя, как на прежде решительном лице постепенно проявляется выражение растерянности и отчаяния. — Скоро твои страдания будут окончены. Больше не придётся прятаться и врать, позоря честное имя рихантсу. Больше тебя никто не обидит — я не позволю. Только скажи — кто тебя сюда прислал?

— Никто, — ответил подпольщик.

— Молодец, — похвалил его Т'Лайл. — Ты смелый мальчик. Другого ответа я и не ждал от рихантсу. А говорить всё-таки придётся, — мягко добавил он, опуская руки на плечи молодого ромуланца, — хочется тебе того или нет.

У подпольщика дрогнул подбородок, и он медленно опустился на скамью, подчиняясь давлению крепких рук коммандера.

— Извини, будет немного больно, — Т'Лайл осторожно взял его лицо в ладони и погладил густые брови вразлёт, располагая пальцы так… как следовало по неизвестно кем установленному в этих случаях порядку. — Но ты сам виноват — не надо было становиться предателем. Не бойся. Это не продлится слишком долго. А потом ты сможешь отдохнуть. Уверяю, больше тебя не побеспокоит никто.

…Охранники тюремного отсека 422-Р одновременно вздрогнули и поёжились, услышав душераздирающий крик, приглушённый толстой металической дверью. В том что случилось, нет ничьей вины. Только его собственная, внушали они себе, пытаясь стереть из своей памяти образ красивого жизнерадостного командира восьмого подразделения… предателя.

Но легче всё равно не становилось.

— А что это тут на дереве вырезано? — поинтересовалась Эван, приглядываясь к тёмным буквам на светлой поверхности деревянной доски, прибитой к стволу дерева. — Или даже… выжжено?

— А! — Алекс полезла в карман за лупой. — Это моя летопись.

Эван ещё раз присмотрелась к надписям — здесь значилось имя Алекс, имя Джона, имена Дэвида и Джулии. Причём повторялись они по несколько раз. Один раз ей даже попалось имя Лианны. Энтони, судя по всему, до лазания по платану ещё не дорос. Каждая строка датировалась определённым годом; а среди знакомых имён, время от времени, попадались и неизвестные — видимо, какие-то детские друзья Алекс. Здесь было даже имя Чехова!

Алекс откинула парусиновый тент, и на поверхность дерева пролился жаркий свет калифорнийского солнца. Полчаса спустя на доске появилась следующая надпись: