Она развернулась и снова ушла на кухню. Как могла мать прийти к ней сейчас? Она преспокойно помалкивала, когда дядя Джордж орал на нее.

«Твоя мать согласна… —кричал он. — Ты же хотела уговорить свою дочь. Ты привела адвоката?»

Ее мать — предательница.

Звонок снова повторился.

Энни не отходила от раковины и, чтобы хоть немного успокоиться, снова включила воду, подождала, пока раковина наполнится почти до краев, и закрутила кран. Потом она закрыла глаза и принялась страстно молиться.

Боже, сделай так, чтобы она ушла. Я не могу сейчас ее видеть. Господи, помоги мне взять себя в руки. Иисус, я не вынесу этого. Кажется, я начинаю ненавидеть свою мать. Ненавидеть так же сильно, как все эти годы она ненавидела бабушку Лиоту.

От этой мысли Энни похолодела.

О, Господи. Разве так должно быть? Пусть этого не будет. Только сделай так, чтобы она ушла. Пусть мать уйдет и даст мне время успокоиться и подумать.

Она втянула носом воздух и сделала медленный выдох через рот. Это упражнение показал ей преподаватель игры на фортепьяно, чтобы она могла успокаивать себя перед выступлениями. Сердце бешено колотилось, и она вся горела. Кровопролитие вместо очистительной крови?

Иисус, помоги мне!

Звонок не замолкал.

Энни взорвалась.

— Ну, ладно, мама. Если ты так настаиваешь! — Она подошла к двери, отперла ее и распахнула настежь. — Тебе не приходило в голову, что я не хочу видеть тебя сегодня? — Она сжала зубы, чтобы не раскричаться. — И вообще никогда!

— Энн-Линн, очень прошу тебя, мне нужно с тобой поговорить.

— Ты никогда не чувствуешь, когда человека лучше оставить в покое?

— Но сейчас самое время…

— Естественно, ты все делаешь по своему расписанию и так, как это надо тебе, а до остальных тебе нет дела.

— Энни, — раздался голос Фреда из-за спины матери, — пожалуйста, выслушай ее.

Выражение его лица было таким, что Энни вдруг устыдилась. Фред всегда с нежностью относился к ней, как мог бы относиться к своей дочери, если бы она у него была. Нечестно втягивать его во все это. Смягчившись, она открыла дверь-ширму и отступила, чтобы они могли войти.

— Даю тебе пять минут, мама. И ни минуты больше.

— Ты можешь уделить собственной матери всего пять минут?

Как часто Энни слышала эти насмешливо-жалобные нотки в материнском голосе! Она пристально на нее посмотрела:

— Тридцать секунд уже истекли.

Мать замигала и медленно опустилась на диван.

— Это твоя бабушка настроила тебя против меня.

— Забавно, мама, особенно если вспомнить, как все эти годы ты настраивала меня против бабушки Лиоты.

Поначалу мать, казалось, пришла в ужас, потом страшно расстроилась. Энни знала об этом приеме. Сколько раз он был использован матерью против нее?

«Как ты могла получить „хорошо“, Энн-Линн? Я разочаровалась в тебе. Если ты нуждалась в помощи, почему не сказала мне? Я бы нашла репетитора… С чего это ты решила бросить гимнастику? Терапевт, проводивший медицинский осмотр, сказал, что ты снова сможешь выступать в следующем году… Если бы ты немного постаралась, Энн-Линн, то смогла бы сыграть эту пьесу без нот… Донка Вероники — настоящий лидер, как ты можешь довольствоваться ролью девочки на побегушках?»

Энни боролась с искушением наброситься на мать, иногда у нее возникало непреодолимое желание сделать это. В тот год, когда Сьюзен пригласила ее в христианский лагерь, Энни начала задумываться о самоубийстве. И если бы тем летом она отвернулась от Бога, сегодня ее, возможно, не было бы в живых. Знала ли мать, до чего она довела свою дочь?

— Энн-Линн, я не настраивала тебя против бабушки.

— Ну, конечно, нет. — Горький гнев, несмотря на все усилия Энни, вырвался наружу. — Только при первой же возможности ты начинала жаловаться мне, какое было у тебя ужасное детство, какой ужасной была твоя мать. Ты уж постаралась, чтобы я никогда не проводила с ней время. Боже упаси, если я поближе узнала бы собственную бабушку!

— Энни, чего ты сейчас добиваешься? — снова мягко спросил Фред.

Этого было достаточно, чтобы она остановилась.

Действительно, чего я добиваюсь? О, Господи, Господи…

— Я пришла объяснить тебе, что я чувствовала… — мать вдруг осеклась.

— Ой, мама, — устало возразила Энни, сердце которой разрывалось на части. — Ты уже сотни раз рассказывала мне, какой ты себя чувствовала. Брошенной. Нелюбимой. И ты платила бабушке Лиоте той же монетой.