— Попытался.

По крайней мере, он учится говорить правду и старается вести себя не так заносчиво.

Энни, срезавшая еще две ветки, улыбнулась:

— Ты как тайна за семью печатями, ба.

— Полезно быть загадочной. Это вызывает острейший интерес. Если бы я сразу все рассказала о себе Корбану, он и не подумал бы вернуться сюда. Тогда мне пришлось бы обращаться в благотворительную организацию и просить, чтобы прислали другого добровольца.

Корбан вернулся со скамеечкой и водрузил ее на небольшую заросшую лужайку. Он явно был недоволен.

— Ну? Разве не так?

— Ты не должна дразнить его, ба. Я уверена, что он не забудет о тебе, даже если получит нужную информацию.

— Ты, должно быть, видишь в нем нечто такое, что я, признаюсь, не замечаю. — Корбан густо покраснел — то ли от ярости, то ли от смущения, она не знала. — Если я не права, скажите мне.

— Я думаю о том, что мне самое время уйти.

— О, перестаньте дуться. Перед тем как покинуть нас, перенесите-ка скамеечку вон туда, на солнышко. Оттуда мне будет сподручнее наблюдать за тем, как Энни подрезает вишневое дерево.

Корбан схватил скамеечку, протиснулся с ней в калитку и брякнул ее на землю. Затем он вернулся к Лиоте и подал ей руку, чтобы она могла на нее опереться.

— И мне даже не пришлось вас просить, ворковала старушка, опираясь на его руку и с улыбкой глядя на него снизу вверх, пока он вел ее по ухабистой садовой дорожке. — Такой хороший мальчик, понимает, что нужно пожилой женщине. — Лиота удобно устроилась на скамеечке. — Спасибо, дорогой.

— Пожалуйста, мэ-эм, — процедил он сквозь зубы.

Она вынула из кармана своего жакета моток бечевки и протянула ему.

— На случай, если вы передумаете покидать нас. — Когда он молча посмотрел на моток, она продолжила: — Это для длинных, фута в два, веток. Уже запамятовали?

— Я-то надеялся, что вы забудете.

Он взял протянутый ему моток и вернулся к дереву, которое было подрезано первым.

Лиота проводила его теплым взглядом. Ну, что ж, держится он скованно и ведет себя своекорыстно, зато целеустремленности ему не занимать. Она с наслаждением подставила лицо солнечным лучам.

— А вы знаете, что абрикосовое дерево может жить до ста лет?

— А сколько лет этому саду, ба?

— Шестьдесят пять или около того. Деревья начинали плодоносить, когда в 1939 году я переехала сюда к маме и папе Рейнхардт. В 1942 году я посадила две вишни. Одна из них погибла. Я так и не поняла почему. Еще вечером деревце шелестело листвой, а на следующее утро листья вдруг пожухли и скукожились. Я подумала, что саженец погиб из-за тли, и не мешкая срубила его и сожгла, чтобы болезнь не перекинулась на второе. После долгих трудов и прочитанных молитв я посадила на том клочке земли сливу.

— Не чересчур ли много треволнений из-за одного деревца? — Корбан отбросил одну вязанку в сторону и принялся собирать следующую.

— Шел 1944 год. Время было тяжелое. После гибели деревца я стала сильнее тревожиться о моем муже, который воевал в Европе.

Корбан прервал работу и хмуро посмотрел на Лиоту:

— Не понимаю. Какое отношение имеет засохшее дерево к вашему супругу и войне в Европе?

— Никакого, полагаю, кроме того, что посаженные мной деревья я называла «садом победы». Мне было трудно верить и надеяться на лучшее, когда в нем за одну ночь погибло дерево.

— А-а, — протянул сконфуженно Корбан и вежливо улыбнулся, однако по выражению его лица, которое было красноречивее любых слов, она поняла, что он принял ее за сумасшедшую. — Ваш муж вернулся с войны?

— Да.

Корбан смотрел на нее, ожидая продолжения рассказа Она тоже взглянула на него и улыбнулась. Может, еще подождать? Он ведь не оценит того, что она расскажет ему. По крайней мере, не сейчас.

— А каким был мой дедушка? — спросила Энни. Она выпутала из ветвей срезанный сучок и бросила его на землю но, не стала спускаться с лестницы.

— Твоя мать рассказывала тебе что-нибудь о нем?

— Ничего особенного, — не сразу ответила Энни и через мгновение снова принялась за работу.

Бедняжка Эйлинора. Так много злости, так много стыда. И все потому, что была настолько слепа и упряма, что не желала смотреть правде в глаза.

Господи, иногда мне хочется так встряхнуть эту девчонку, чтобы рухнули, наконец, стены, возведенные вокруг ее сердца. Думаю, что Ты, Господи, точно знаешь, что я чувствую.