– Я вам сказал, я ничего не понимаю. Можно чуть-чуть вразумительней.

– Можно. Ты позвонил этому парню, – Голова указал на меня. И писклявым голосом сообщил о письме четырехлетней давности. А теперь – твой выход. Я тебя внимательно слушаю, артист.

Парень недоуменно захлопал ресницами. Слишком недоуменно, чтобы в это поверить.

– Какое письмо четырехлетней давности? Я ничего не понимаю!

– Хорошо, – выдохнул Голова. – Я объясню еще более внятно. Это письмо было написано одной юной особой четыре года назад. Вскоре после этого она погибла. Точнее – ее убили, дорогой артист.

Я протестующе замахал руками, но Голова суровым взглядом меня тут же остановил.

Парень с ужасом смотрел на нас, и этот ужас уже выглядел далеко не игрой.

– Вот так, дорогой артист. Или ты сейчас все выложишь, или твоя гастроль окажется последней.

– Но это… – забормотал рыжий. – Это было игрой… Он сказал, что это нужно для бедной девушки, брошенной вами, – и он посмотрел на меня.

Голова резко схватил его за руку. И со всей силы сжал ее.

– Кто он! Кто тебе сказал! Ну же! Ну, говори!

– Больно же…

Голова перевел дух.

– А теперь рассказывай.

– Я понятия не имею кто это. Честное слово! Он слышал, когда я здесь показывал свои коронные номера. Он подошел ко мне и спросил, не хочу ли я сыграть одну интересную роль. Только не на сцене, а в жизни. Он сказал, что у него была племянница, очень красивая, и ее бросил один негодяй четыре года назад. И она, бедненькая, не выдержала и покончила собой. И вот он хочет, чтобы я переправил это письмо спустя четыре года. Чтобы сделать вам больно. Ну, чтобы как бы разбудить вашу совесть, – он вновь посмотрел на меня. – Я… Я согласился, конечно. Он так жалостно все описал. И сам чуть не плакал. И я не мог не согласиться Я поставил штамп четырехлетней давности на письме, а второй штамп, с места отправления письма, я поставил непонятно, чтобы не было видно число. Вот и все. А потом я позвонил, чтобы все выглядело правдой. И чтобы вы сами не шли на почту разбираться. Зачем нужны были лишние неприятности?

– Слишком уж все выглядело правдой, чтобы стать правдой, – усмехнулся Голова, повторив мое любимое выражение. – А теперь опиши нам этого благодетеля поподробней.

– Он так просил ничего никому не рассказывать… Он даже предлагал деньги. Но я не взял! Честное слово, не взял! Мне так было жаль бедную девушку. Вы говорите описать? – тут же с готовностью спохватился парень. – Мне показался он очень богатым. Такой дорогой белый костюм – ни одной пылинки. Черный шелковый галстук. Что еще? Такие дорогие лаковые туфли. Шляпа с огромными полями. На пол лица темные очки. Густая борода и усы. Ну, вот, пожалуй, и все, что я запомнил. Лицо какое-то неопределенное…

Я нахмурился. Какой-то подобный образ я уже где-то встречал. Но где. Ни один из моих приятелей так не выряжался. И все же… Я вскрикнул. И стукнул себя по лбу.

Голова с жадностью вцепился в меня взглядом. И тут же отвел меня в сторону.

– Голова, – я задыхался, не находя нужных слов. – Мне кажется, я что-то вспомнил.

– Ну же! Не тяни резину!

– Ты помнишь, ну, письмо?

– Помню. Но, увы, там не было намека ни на одного человека.

– Правильно, не было. Но он был! Был в тот день, который подробно описала Марина. Когда я писал ее портрет. И списывал все точь в точь. Крупным планом. И стрекозу на ее плече, и чьи-то следы, и огромную ракушку. Но она не все описала. Там еще был парусник с каким-то человеком, Голова!

– Ну же! Ну же! – торопил меня друг.

– Так вот! Этот человек подходит точь в точь к описанию рыжего. И я тоже его нарисовал! Подробно!

– Та-ак, – протянул Голова. – Уже теплее. И мы это выясним сейчас же! Поехали! К тебе!

Мы потащили парня в машину.

– Погодите же! У меня работа! Дайте я хотя бы предупрежу дядю!

– Какого еще дядю! – буркнул Голова.

– Ну, нашего директора!

Голова на миг отпустил парня.

– Так вот почему он скрыл твои выдающиеся способности.

– Он в них всегда сомневался, – вздохнул артист.

Через несколько минут мы уже были у меня дома. Я бросился к стене, к которой примкнули мои картины. Сердце почему-то бешено колотилось, когда я искал нужную работу. Но увидев ее, я облегченно вздохнул. И вытащил огромный холст.

– Теперь ты его опознаешь, – Голова кивнул на картину.

Тот присел на корточки.

– Но кого опознать? – он недоуменно посмотрел на меня. – Тут только девушка… Как она прекрасна.. Словно ненастоящая…

Мы бросились к холсту. И по моей спине пробежал неприятный холодок.

– О Боже! – выдохнул я. – О Боже! Я ничего не понимаю! На картине все оставалось по-прежнему. И Марина у моря, и ракушка, и стрекоза на ее плече, и чьи-то огромные следы. И даже парусник. Но парусник был абсолютно пуст.

– О Боже! Вот здесь! – я ткнул пальцем в пустой парусник.

– Вот здесь должен быть он!

– Мистика какая-то, – мрачно промычал Голова.

Я с жадностью стал принюхиваться к холсту. Он пах еще свежей краской.