— Ты драматизируешь, Жозефина. Ты вечно тащила за собой тонны комплексов, глядя на окружающих, а особенно на сестру… Вот уж не знаю почему.

— Зато я знаю, мама! — воскликнула Жозефина промокшим от слез голосом.

Она назвала Анриетту «мама». Уже много лет она не говорила ей «мама», и слезы полились ручьем. Она рыдала, как ребенок, держась за край стола, широко раскрыв глаза, словно видела свою мать, чудовищно равнодушную мать, впервые в жизни.

— Ну, со всеми в детстве бывает: кто-то едва не утонул, кто-то расшибся, — заметила мать, пожав плечами. — Вечно ты все преувеличиваешь!

— Я говорю не о разбитой коленке, мама, речь идет о том дне, когда я чуть не погибла из-за тебя! И долгие годы я говорила себе, что ничего не стою, потому что ты тогда не взяла на себя труд меня спасать, долгие годы я старалась не любить людей, которые могли бы любить меня, которые могли бы считать меня замечательным человеком — только потому, что я не стоила спасения, долгие годы жизнь проходила мимо, и все это — из-за тебя!

— Бедная крошка, ты несешь околесицу, откапывать детские воспоминания в твоем возрасте — просто убого!

— Возможно, но именно в детстве мы формируемся, мы создаем собственный образ и образ жизни, которая нас ожидает.

— О-ля-ля! Какие громкие слова! Ты делаешь трагедию из пустяка. Ты всегда была такая. Упрямая, хитрая, раздражительная…

— Я раздражительная?

— Да. Недоделанная какая-то. Убогий муж, убогая квартирка в пригороде, убогая работенка, серенькая жизнь… Сестра вытащила тебя из всего этого, дав возможность написать книгу, добиться успеха, а ты ей даже за это ни капли не благодарна!

— То есть я должна благодарить Ирис?

— Да. Потому что она изменила твою жизнь…

— Я сама изменила свою жизнь. Не она. С этой книгой она всего лишь вернула мне то, что ты отобрала в тот день. Я не умерла, на самом деле я еще вас пережила! И то, что могло меня сокрушить тогда, дает мне силу сейчас. Мне понадобились долгие годы, чтобы доплыть до берега, долгие годы, чтобы отдышаться, вновь научиться пользоваться руками и ногами и пойти наконец вперед, и всем этим я обязана только себе. Себе одной! Именно потому мы больше не видимся с тобой. Мы квиты. Это не ненависть, пойми, ненависть — это чувство. А я к тебе не испытываю никаких чувств.

— Вот оно как! Превосходно! По крайней мере все теперь прояснилось. Ты выплеснула всю клевету, все ужасы, ты обвинила во всех своих прошлых неудачах ту, которая дала тебе жизнь, которая билась за то, чтобы дать тебе образование, чтобы ты ни в чем не нуждалась… Ты удовлетворена?

Жозефина почувствовала себя выжатой как лимон. Она плакала навзрыд. Ей было восемь лет, и она глотала соленую воду слез, как ту морскую воду. Мать смотрела на нее, пожав плечами и морща длинный нос в гримасе отвращения перед тем, что, вероятно, про себя считала постыдным выплеском тошнотворных эмоций.

Она плакала долго, долго, и мать не протянула к ней руку, чтобы утешить. Ирис вернулась, сказала: «Ничего себе… ну у вас и видок!» Они поужинали на кухне, беседуя о повсеместном разгильдяйстве, о неуклонном росте преступности, о климате, который с каждым годом все хуже, и о низком качестве современных товаров.

Вечером в постели Жозефине по-прежнему казалось, что ей душно. Она задыхалась. Она села на кровати, ловя ртом воздух, воздуха не хватало, волны тоски навалились на нее и давили, давили. Нужно что-то изменить в моей жизни. Так больше не может продолжаться. Нужен свет, нужна надежда. Она пошла в ванную, плеснула холодной водой на опухшие веки, посмотрела на заплаканное лицо. Где-то в глубине глаз таилась искорка жизни. Нет, это не взгляд жертвы, решила Жозефина. И не взгляд покойницы. Она долгое время думала, что все в ней умерло, что она мертва. Ничего она не мертва. Люди всегда считают, что каждое их горе смертельно. Они забывают, что горе — это тоже часть жизни.

Ее отъезд скорее напоминал бегство — она спасала свою шкуру. Позвонила английскому издателю и укатила в Лондон.

Жозефина услышала объявление о том, что поезд въезжает в туннель.

Три четверти часа под Ла-Маншем. Три четверти часа во тьме. Пассажиры дрожали и обсуждали свои ощущения. А Жозефина улыбалась — она-то как раз решилась выйти из темного туннеля.

Отель назывался «Джулис» и находился на Портленд-роуд, 135. Маленький отель, «nice and cosy» [116] , как охарактеризовал его издатель Эдвард Тандлфорд. «Надеюсь, он не безумно дорогой», — стеснительно пробормотала Жозефина. «Полно, мадам Кортес, вы моя гостья, я счастлив вас принять, я в восторге от вашей книги и горд, что буду ее публиковать».

Он был прав. «Джулис» напоминал английскую бонбоньерку. На первом этаже находился ресторанчик с ярким интерьером, на втором — десяток бежево-розовых комнат: ковры с цветочным орнаментом, уютные, как варежки, занавески. В книге постояльцев отметились Гвинет Пэлтроу, Робби Уильямс, Наоми Кемпбелл, U2 [117] в полном составе, Колин Ферт, Кейт Мосс, Вэл Килмер, Кайли Миноуг и еще многие, которых Жозефина просто не знала. Она растянулась на кровати, накрытой красным стеганым одеялом, и подумала, что жизнь прекрасна. Хорошо бы закрыться в этой шикарной комнате и никуда не выходить. Заказать в номер чай с тостами, варенье, нырнуть в старинную ванну с ножками в виде дельфинчиков и расслабиться. Использовать такой случай. Пересчитывать пальцы на ногах, валяться на кровати, укрывшись с головой, придумывать истории, прислушиваясь к шуму из соседних комнат, представляя себе ссоры и встречи, объятия и ругань.