— Никогда, красавица моя. Сомнения — для слабых, а слабые в этом ничтожнейшем из миров…

И он расплющил ладонью хлебную крошку в плоскую лепешечку, потом раскатал ее в колбаску, сделал колечко и положил перед ее тарелкой.

— Вы в глубине души романтичны, хоть на вид, скажем так, грубоваты…

— Это все ты. Ты меня вдохновляешь. Не хочешь перейти на ты? А то у меня впечатление, что я ужинаю с собственной бабушкой! И честно говоря, бремя лет не вызывает у меня восторга!

А ведь ты, сам того не ведая, в точку попал, я-то скоро вступлю в возраст, когда пора приобретать вставную челюсть, и ты меня так же расплющишь в лепешку, выкинешь на помойку и найдешь себе девицу помоложе.

Она не решалась отвергнуть его окончательно. Никаких известий от Эрве. Она представляла себе, как он вдыхает свежий прохладный воздух, накинув на плечи свитер, среди дроков и песчаных дюн, как катается на лодке с сыновьями и играет в бадминтон с дочкой, как прогуливается с женой. Стройный, элегантный, челку растрепал морской бриз, на губах загадочная улыбка. Он умеет быть обаятельным, этот человек, который хочет казаться суровым. Изображая неприступность, он становится неотразимым. Жаба рядом с ним — просто прыщ, но… Он крепко стоит на ногах, как скала, звенит монетами и жаждет окольцевать свой безымянный палец. Колечко из хлеба тому доказательство. То есть он не просто хочет меня добавить в качестве трофея к своей коллекции, у него серьезные намерения…

Она подумала и сказала себе, что пока рано принимать решение.

Взяла пульт, поискала фильм. Иногда она окликала: «Жозефина, Жозефина!» — но та не отвечала, видимо, зарылась в свои исследования. Вот тоже синий чулок! Они никогда не говорили о Филиппе. Даже не упоминали его имени. Ирис как-то попыталась однажды вечером, когда они ужинали макаронами с сыром на кухне…

— Что слышно про моего мужа? — спросила она, занося вилку над тарелкой. Ситуация ее забавляла.

Жозефина покраснела и сказала: «Ничего не слышно».

— Неудивительно! Таких, как ты, вокруг полно! Что, грустно тебе?

— Нет. С какой стати мне грустить? Мы с ним просто хорошо ладили, вот и все. А ты раздула из этого целую историю…

— Глупости! Я-то вижу, с какой легкостью он меня бросил, ни письма, ни телефонного звонка, потому и предполагаю, что он человек поверхностный и легкомысленный. Видимо, у него кризис пятидесятилетия. Порхает по жизни… Но ведь вы были очень близки, правда?

— Только из-за детей…

Жозефина оттолкнула тарелку с макаронами.

— Ты не хочешь больше?

— Жарко.

— Но как ты думаешь, он любил меня?

— Да, Ирис. Он любил тебя, он был от тебя без ума и, по-моему, до сих пор…

— Ты серьезно так думаешь? — спросила Ирис, распахнув глаза.

— Да. Мне кажется, у вас был кризис в отношениях, но потом он вернется.

— Ты такая хорошая, Жози. Мне приятно это слышать, хоть это, возможно, и неправда. Прости меня за то, что я сейчас сказала…

— За что?

— Ну, я сказала, что таких, как ты, полно…

— Я даже не обратила на это внимания!

— Я бы обиделась… Ты самый добрый человек, которого я знаю.

Жозефина встала, положила тарелку в посудомоечную машину и объявила:

— Я поработаю часок, и хорош. И спать!

В дверь позвонили. Это была Ифигения.

— Мадам Кортес! Вы не могли бы сходить со мной? У Лефлок-Пиньелей течет кран, надо пойти посмотреть, а мне неохота идти туда одной. Еще скажут, что я что-нибудь украла!

— Иду, Ифигения.

— Можно, я пойду с вами? — встряла Ирис.

— Нет, мадам Дюпен, ему не понравится, что я привела с собой много народу.

— Он и не узнает! Мне так хочется посмотреть, как он живет…

— А вот и не посмотрите! Мне неохота нарываться на неприятности, простите!

Ирис села и отпихнула свою тарелку с макаронами.

— Достала меня эта жизнь, достала! Вы меня затрахали все! Все! Валите отсюда!

Ифигения вышла, издав свое традиционное трубное фырканье. Жозефина вышла за ней.

— Ну и ну! Не могу понять, как так могло получиться, что вы сестры!

— Я сама ее едва терплю, Ифигения, это ужасно! Я уже видеть и слышать ее не могу. Она превратилась в карикатуру на себя. Как человек может так быстро измениться? Это была самая элегантная, самая изысканная, самая изящная дама на свете, а стала она…

— Капризной истеричкой. И ничего более.

— Ну нет. Вы преувеличиваете. Нельзя забывать, что она так несчастна!

— Да вы рехнулись с вашей вечной жалостью, мадам Кортес! Она богата как не знаю кто, у нее муж платит за все, работать не надо, и еще жалуется! Богатые — они вечно так, им надо все и сразу. Раз у них есть деньги, они думают, что все могут купить, в том числе и счастье, и злятся, когда счастье от них ускользает!