Она пришла на свидание вовремя. Эрве не выносил ни малейшего опоздания. В самом начале она из кокетства заставляла его подождать десять-пятнадцать минут, но потом ей приходилось прилагать титанические усилия, чтобы к нему вернулось хорошее настроение. Он дулся; она насмешливо спрашивала: «О! Эрве, что значат десять несчастных минуток по сравнению с вечностью?» Склонялась к нему, касаясь своими роскошными волосами его щеки, а он оскорбленно отстранялся. «Я не неврастеник, я просто люблю точность, люблю порядок. Когда я возвращаюсь домой, жена должна подать мне стакан виски с тремя кубиками льда, а дети — рассказать, как прошел день. Этот час я посвящаю им, и мне хочется использовать его в полной мере. Потом мы ужинаем в девять часов, и они ложатся спать. В мире сейчас творятся такие безобразия только потому, что больше нет порядка. Я хочу вернуть миру порядок». Выслушав эту длинную тираду, она поглядела на него с улыбкой, но быстро поняла, что он не шутит.

Он ждал ее, устроившись в большом красном кожаном кресле в глубине бара. Руки скрещены на груди. Она села рядом и нежно улыбнулась ему.

— Ну что, собрали чемоданы? — весело спросила она.

— Да. Кроме моего, но я соберу вечером, когда вернусь.

Он спросил, что бы она хотела выпить, она рассеянно ответила — да бокальчик чего-нибудь. С какой стати ему собирать чемодан, если он едет только туда и обратно?

— Но, — проговорила она с натянутой улыбкой, — зачем же вам чемодан, если вы не остаетесь там?

— Почему, я проведу две недели с семьей…

— Две недели! — воскликнула Ирис. — Но вы мне сказали…

— Я ничего не говорил вам, дорогая. Это вы меня так поняли.

— Это неправда! Вы лжете! Вы говорили, что…

— Я не лгал. Я говорил, что вернусь раньше них, но не говорил, что сразу…

Она попыталась скрыть свое разочарование, совладать с дрожью в голосе, но это оказалось сильнее нее. Она залпом выпила свой бокал шампанского и заказала еще один.

— Вы слишком много пьете, Ирис…

— Что хочу, то и делаю… — рассерженно буркнула она. — Вы мне солгали!

— Я вам не лгал, вы сами все напридумывали!

В его взгляде мелькнул гнев, он сурово поглядел на нее. Она на миг ощутила себя нашалившим ребенком, которого ждет наказание.

— Да! Вы лжец! Лжец! — закричала она, вне себя от ярости.

Официант, обслуживавший соседний столик, удивленно поглядел на них. Она нарушила бархатное спокойствие этого тихого места.

— Вы обещали мне…

— Ничего я вам не обещал. Если вам угодно так думать — ради бога. Я больше не желаю участвовать в этой идиотской полемике.

Он говорил резко и грубо и сразу стал чужим, словно уже уехал на этот свой остров. Ирис взяла бокал, который принес официант. Поникла головой, уткнувшись в бокал носом.

— Ну и что мне теперь делать?

Она задала вопрос ему, но, по сути, говорила сама с собой. Я так ждала этого августа, представляла ночи любви, поцелуи, завтраки на террасе. Получался настоящий, почти официальный медовый месяц. Она замолчала, ожидая ответа.

— Вы ребенок, избалованная маленькая девочка…

Она чуть было не ответила ему: мне сорок семь с половиной лет, и у меня морщины на шее. Но вовремя сдержалась.

— Вы меня дождетесь, правда? — приказал он.

Она выдохнула «да», допивая второй бокал. А что, у нее есть выбор?

Марсель увез Жозиану восстанавливать силы. Он выбрал в глянцевом каталоге красивый отель на красивом морском курорте в Тунисе и теперь лежал на морском песочке под зонтиком. Он боялся прямых солнечных лучей, и пока Жозиана загорала, прятался в тени. Возле него, покрытый толстым слоем крема от загара, сидел в своей лимонно-желтой панамке Марсель Младший и смотрел на небо. Он пытался разгадать тайну волн и приливов, лунного и солнечного притяжения. Он тоже не любил загорать и предпочитал сидеть в тени. А когда солнце пряталось за тучу, мчался к берегу и кидался в воду со скоростью пушечного ядра. Кружился на месте, брызгался, махал руками, как сумасшедшая мельница, а потом возвращался на полотенце и шумно дышал, как рыба-кит.

Жозиана глядела на него с умилением.

— Мне нравится смотреть, как он купается… По крайней мере в этот момент он похож на ребенка своего возраста. Потому что в остальное время… не знаю. Он странный, Марсель, он не похож на нормальных детей.

— Он гений, — пробормотал Марсель. — Людям всегда непривычно жить рядом с гением. Привыкай. Мне такой больше нравится, чем тупой осел.

Ворчит, ворчит… Жозиана покосилась на него. Он казался каким-то рассеянным. Его явно обуревали мрачные мысли. Он охотно разговаривал с ней, но без обычных фиоритур, без привычных тремоло в голосе, ни тебе воркования, ни любовного ликования.

— Что тебя гнетет, мой волчище?

Он не ответил, только хлопнул рукой по песку — видно было, что он действительно озабочен не на шутку.

— У тебя какие-то проблемы на работе? Жалеешь, что уехал?

Он поморщился. Нос у него обгорел и сиял, как красный фонарь.

— Меня мучают не сожаления, а гнев. Мне хочется сорвать его на ком-то, задавить мокрицу, чтобы не убить человека, о котором я думаю! Если так пойдет, я вырву с корнем кокосовую пальму, сорву с нее орехи и катапультой запущу в Париж прямо в башку той, кого не хочу называть, потому что боюсь навлечь на нас новые беды!