Не надо ей было уезжать. Я бы обставил эту комнату ее словами, жестами, взглядами. Надо было тихонько попросить ее не уходить так быстро, ведь я только учусь. Одно дело — быстрый поцелуй на вокзале, его бездумное повторение у плиты… но когда вдруг все становится возможным, уже непонятно, как быть дальше.

Он пропустил день, другой, третий… восемнадцать дней.

И наверное, пропустит двадцатый и двадцать первый.

Месяц… Три месяца, полгода, год.

И будет уже поздно. Мы оба превратимся в каменные статуи, и она, и я. Как ей объяснить, что я больше не понимаю, кто я такой? Я сменил адрес, страну, женщину, занятие, теперь остается только имя поменять. Я больше ничего о себе не знаю.

Зато я знаю, кем я не хочу быть и куда не хочу идти.

В салоне первого класса самолета, возвращаясь с «Документы», он читал каталог живописи, отмечал свои приобретения; надо бы подумать о переезде, ему не хватит места для такой коллекции. Переехать? В Париж или на другую квартиру в Лондоне? С ней или без нее? К его креслу подошла дама. Высокая, красивая, элегантная, грациозная. Квинтэссенция женственности. Длинные каштановые волосы, кошачьи глаза, улыбка принцессы крови, тяжелые золотые браслеты на правом запястье, часики «Шанель» на левом, сумка «Диор»… Он подумал: ну-ну! существуют же подобия Ирис. Она улыбнулась ему: «Нас здесь всего двое. Не будем же мы обедать каждый в своем углу, это нелепо». Нелепо! Слово резануло его. Любимое словечко Ирис. «О, как нелепо!» «Этот человек какой-то нелепый». Она уверенно поставила рядом с ним свой поднос и уже собиралась сесть, когда он услышал свой голос: «Нет, мадам, я предпочитаю обедать в одиночестве». И про себя добавил: я ведь знаю, что вы красивы, элегантны, несомненно умны, несомненно в разводе, живете в дорогом районе, у вас двое или трое детей, обучающихся в хороших школах, вы рассеянно проглядываете их дневники с оценками, часами висите на телефоне или ходите по магазинам и подыскиваете мужчину с приличным счетом в банке, чтобы пользоваться его кредитными картами вместо кредиток бывшего мужа. Я больше не хочу быть ходячей кредиткой. Я хочу быть трубадуром, алхимиком, воином, бандитом, коммивояжером, комбайнером! Я хочу скакать на боевом коне в пыльных сапогах, хочу лирики, мечтаний, поэзии! И кстати, я как раз сочиняю стихотворение женщине, которую люблю и которую могу потерять, если не поспешу. Она не так элегантна, как вы, она любит прыгать по лужам, может поскользнуться на апельсине и кубарем скатиться по лестнице, но она открыла во мне потайную дверцу, которую мне хочется никогда больше не закрывать.

В эту минуту он был готов спрыгнуть с парашютом к ногам Жозефины. Принцесса посмотрела на него как на бациллу чумы и вернулась на место.

Когда они приземлились, она надела большие темные очки и сделала вид, что его не замечает.

Когда они приземлились, он так ничего и не решил.

Футбольный мяч подкатился ему под ноги. Он мощным ударом отправил его лохматому парнишке, который жестом попросил его подкинуть мяч. «Well done!» [134] — похвалил тот.

Well done, старик, сказал себе Филипп, плюхнувшись на траву и открывая «Монд». У меня будет зеленая задница, ну и плевать! Он открыл последние страницы, чтобы прочитать статью о «Документе». Там говорилось о произведении китайца по имени Ай Вэйвэй, который отправил на Запад тысячу китайцев, чтобы они фотографировали западный мир, и потом на основании их работ создал свое произведение. Мистер Вэй. Так звали китайского начальника Антуана в Кении. Незадолго до смерти Антуан прислал Филиппу письмо. Хотел все обсудить как мужчина с мужчиной. Он обвинял во всем Милену. Утверждал, что ей нельзя доверять, что она двуличная. Все женщины его предали. Жозефина, Милена и даже дочь, Гортензия. «Они выжимают из нас все соки, а мы и рады». Женщины были для него слишком сильны. А жизнь — слишком тяжела, чтобы ее прожить.

Сейчас он вернется домой и будет работать над делом фирмы «Лабональ». Он обожал носки этой фирмы. Они мягко обхватывали ноги, как домашние тапочки — нежные, эластичные, не садятся при стирке, не теряют форму, не жмут, не натирают, надо бы отправить несколько пар Жозефине. Красивый букет из носков превосходного качества. Это будет оригинальный способ сказать ей: я думаю о тебе, но хочу, чтобы мои чувства крепко встали на ноги. Он улыбнулся. А что? Может, она посмеется. Наденет пару голубых или розовых носочков и пойдет щеголять по квартире, про себя приговаривая: «Он не забыл меня, он любит мои пятки, а значит, и меня всю с головы до пят!» Он сдружился с генеральным директором «Лабональ». Тот относился к редкой ныне породе честных людей, которые борются за качество. Филипп помогал ему и его предприятию выжить в условиях жестокой конкуренции. Доминик Мальфе часто бывал в Китае. Пекин, Гуанчжоу, Шанхай… Он, может быть, встречался там с Миленой. Носки «Лабональ» шли на экспорт в Китай. Китайские нувориши были от них без ума. Во Франции Доминик нашел гениальный способ продавать свой товар, минуя большие супермаркеты — агенты приходили к клиентам на дом. Они разъезжали на своеобразных автолавках, ярко-красных машинах, украшенных желтой пантерой, готовой к прыжку. Грузовички колесили по дорогам, останавливались на рынках, на центральных площадях городков и деревень. Этот человек знал, что такое борьба. Он не ныл, как Антуан. Засучивал рукава и разрабатывал новые стратегии. Пожалуй, будет хорошо, если я разработаю подробный стратегический план, как мне вновь завоевать Жозефину.

Он закрыл «Монд» и достал из кармана роман Ромена Гари. Открыл его наугад и наткнулся на фразу: «Любовь — единственное богатство, которое преумножается, когда его расточаешь. Чем больше отдаешь, тем больше остается тебе» [135] .

— Скажи, мам, а что мы будем делать на каникулах? — спросила Зоэ, бросая вперед палку, за которой тут же помчался Дю Геклен.

— Ой, и в самом деле, каникулы! — воскликнула Жозефина, глядя на пса, бегущего к ним с палкой в зубах.

Она совершенно забыла об этом. Ни о чем не могла думать, кроме разговора с Гарибальди. Меня обвели вокруг пальца. Я сдала Антуана. Хорошо хоть про Луку ничего не сказала. А то был бы целый комплект: Антуан, Лука, Лефлок-Пиньель, Ван ден Брок! Она сгорала со стыда.

— Ты и правда что-то не в себе, — сказала Зоэ, погладив Дю Геклена, который положил палку у ее ног. — Видишь, как я его выдрессировала! На прошлой неделе он еще не умел приносить палку!

— А чего бы тебе хотелось?

— Не знаю. Все мои подружки уехали…

— И Гаэтан тоже?

— Он уезжает завтра. В Бель-Иль. С семьей…

— Тебя с собой не пригласил?

— Да что ты! Его отец даже не знает, что мы с ним встречаемся! — воскликнула Зоэ. — Гаэтан все делает тайком! Он вечером выходит черным ходом из кухни в подвал и говорит, что если его застукают, ему конец, он погиб!

— А мама? Ты никогда о ней не рассказываешь…

— Она неврастеничка. Царапает себе руки и глотает горстями таблетки. Гаэтан говорит, что это из-за ребенка, который погиб, ты слышала, его задавили на стоянке. Говорит, с тех пор в семье все пошло наперекосяк…