— Никогда не возражать! — повторял он, повышая голос.

Если находил на столе грязную вилку или зернышки риса, впадал в бешенство, таскал ее за волосы и кричал: «Это еще что? Как это называется? Это грязь, вы грязнуля!» И он бил ее — а она позволяла себя бить. Ей ужасно нравилась тревога, предваряющая удары, сладкое и мучительное ожидание, все ли я хорошо сделала, побьют меня или похвалят? Ожидание и тревога делали ее жизнь яркой и насыщенной, каждая секунда была полна неизъяснимого, неизведанного счастья. Она ждала момента, когда он станет счастливым и удовлетворенным или, наоборот, жестоким и яростным. Ее сердце неистово билось, кружилась голова. Она никогда не знала наверняка, что ее ждет. Если наказание — она позволяла бить себя, падала к его ногам и обещала, что никогда больше так не будет. Тогда он привязывал ее к стулу. На весь день. В полдень он заходил и приносил ей поесть. Она открывала рот, когда он велел. Жевала, когда он велел, глотала, когда он велел. Иногда он казался настолько счастливым, что они вальсировали в гостиной. Без музыки, в тишине. Он прижимал ее к себе и легонько ласкал. Порой даже тихо целовал ее волосы, и она обмякала, готовая упасть.

В тот день, когда она была непослушной, в тот день, когда он привязал ее, зазвонил телефон. Это не мог быть он. Он знал, что она привязана. Она с удивлением обнаружила, что ей совершенно все равно, кто звонит. Она уже не принадлежала этому миру. Ей больше не хотелось ни с кем разговаривать. Никто не понял бы, насколько она счастлива.

По вечерам он ставил у себя диск с оперой. Открывал настежь окно и включал музыку на всю громкость. Она молча слушала, стоя на коленях возле стула. Иногда он делал потише, чтобы поговорить по телефону. Или наговорить что-то на диктофон. Слышно было на весь двор. Ничего страшного, объяснял он ей, все уехали на каникулы.

А потом он гасил свет. Выключал музыку. И ложился спать.

Или волчьим шагом поднимался проверить, спит ли она. Она должна была ложиться на закате. Она не имела права на искусственный свет. А что толку бродить впотьмах по пустой квартире?

К его приходу она должна была лежать в постели, с волосами, красиво уложенными на подушке. Ноги сжаты, руки поверх одеяла. Она обязана была спать. Он наклонялся над ней, проверял, спит ли она, проводил рукой по ее телу, и ее охватывало невыносимое удовольствие, могучая волна наслаждения. Он уходил, она оставалась в постели, влажная и трепещущая. Не двигалась и ощущала, как наслаждение разливается по всему телу, затапливает ее. Когда он заходил в комнату, она не знала, разбудит ли он ее и ударит, потому что она бросила бумажку в прихожей, или будет, склонившись над нею, шептать нежные слова. Ей было страшно — о, как восхитителен был этот страх, превращавшийся в волну наслаждения!

На следующий день она помылась еще тщательнее, чем обычно, чтобы он не почувствовал от нее никакого запаха, но, едва вспомнив о вчерашнем наслаждении, вновь увлажнилась. Как это странно, я никогда не была так счастлива, хотя у меня больше ничего не осталось. Даже воли. Я все отдала.

Она, однако, ослушалась его в одном: выплеснула свое счастье на бумагу, спрятала несколько листочков за каминной доской. Она рассказала все. В подробностях. Вновь переживая весь страх и все наслаждение. Я хочу описать эту любовь, такую прекрасную, такую чистую, чтобы потом вновь и вновь перечитывать свой рассказ и плакать от радости.

За восемь дней я прошла больший путь, чем за все прошедшие сорок семь лет жизни.

Я стала в точности такой, как он хотел.

Наконец я счастлива, думала она перед сном. Наконец я счастлива!

Ей больше не хотелось пить, она готова была отказаться от снотворного. Она не скучала по сыну. Он принадлежал другому миру. Миру, который она покинула.

И вот настал вечер, когда он пришел взять ее в жены.

Она ждала его, босая, в платье цвета слоновой кости, с распущенными волосами. Он попросил ее ждать, стоя в прихожей — как юная новобрачная, что готовится вступить в церковный придел. Она была готова.

В этот вечер Ролан Бофрето был в бешенстве. Он грыз мундштук трубки, сплевывал желтую слюну и бранил этот дерьмовый мир, который уже не справляется с собственным дерьмом, и все просто тонут в своем дерьме!

Ему донесли о компании рейверов, которые искали поле, чтобы устроить «праздник мечты». В гробу я видал этих наркоманов с их мечтами. Все поле мне загадят к чертям собачьим. Говорят, они проводят разведку по ночам. Ну ладно, дегенераты, я вам покажу! Быстренько окажутся на мушке моего карабина и получат хорошую порцию дроби в задницу, побегут как подмазанные, засранцы, быстрее собственного визга.

Эти поля, леса, перелески — он знал их как свои пять пальцев. Он знал, где лазят те, кто ворует ландыши, где тайно собирают грибы, где — каштаны, где втихую охотятся на зайцев. Мерзкие воры забирают все, чем он живет и кормится. Он не допустит, чтобы его землю разоряли еще и шумные придурки и наркоманы!

Он тихо пробирался через заросли вокруг поля. Какое оно красивое, его поле! Красивое и к тому же удачно расположено. Так сразу ни за что не найдешь! Круглый год он холил его и лелеял, один за другим убирал камни, боронил и вскапывал, рассыпал удобрения…

Он сидел в укрытии, выслеживая любителей «зажигать», как они сами говорят по телевизору, и тут услышал шум машины, потом другой: два автомобиля подъехали прямо к нему. Ну наконец-то я посмотрю, на что похожи эти рейверы! Просто полюбуюсь, прежде чем засандалить им дробью по яйцам — если у них, конечно, есть яйца.

Первая машина остановилась прямо перед его носом. Он спрятался за дерево, чтобы его не увидели. Был конец августа, ночь стояла светлая-светлая, луна сияла, полная и круглая, прелесть, а не луна, ну чисто городской фонарь. Ему все нравилось на своем поле, даже луна, которая его освещала. Вторая машина припарковалась напротив первой, метрах в десяти.