— Скажите, тов…, то есть, подсудимый, вас обвиняют в деяниях по ослаблению мощи Красной Армии.

Об этом имеется запись в следственном деле. В чем это выразилось?

Уж кто-то, а он, Шапошников, не мог не догадываться о ложности обвинения. Вместе с Тухачевским он разрабатывал, обсуждал и направлял в правительство и даже самому Сталину важные предложения по обороне страны, которые или отклонялись или оставались безответными.

«Неужели вы этому верите?» — прочитал Борис Михайлович во взгляде подсудимого и отвел глаза.

— Отвечайте, подсудимый! — потребовал Ульрих.

— Наша армия отстала в своем развитии от армий многих стран Европы и, прежде всего, от германской. Мы имели замедленные темпы строительства военных объектов, формирования воздушно-десантных частей, механизированных и танковых соединений, авиации. Было немало упущений и в боевой подготовке войск. Происходили они в силу ряда причин, и я как заместитель наркома не снимаю с себя вины за эти упущения.

Командарм Шапошников, склонив голову и черкая на бумаге карандашом, не смотрел на своего коллегу. Он и без его слов знал, кто в чем виноват. И вопрос задал совсем не из желания.

— Вы ответом удовлетворены? — спросил его Ульрих и тут же, заглянув в лежащий перед ним лист, задал подсудимому новый вопрос.

Искушенный в судебных делах, он вел заседание уверенно, ловко отсекая то лишнее, что уводило от намеченного плана. Исход процесса ему давно известен, решение предопределено еще тогда, когда его вызвал Генсек. Тот не стал интересоваться ходом следствия и степенью виновности каждого. Сказал коротко: «Судить мерзавцев так, чтоб неповадно было другим».

Этим было все сказано. Ульрих не посмел даже что-либо спросить.

И в день суда, перед тем как объявить приговор, Ульрих, а вместе с ним и Ежов были у Сталина.

— Как прошел суд? — привычно расхаживая по кабинету, спросил он Ульриха.

Стараясь говорить коротко, военюрист доложил суть произошедшего. Сталин молча попыхивал трубкой.

— Что говорил в последнем слове Тухачевский?

Ульрих хотел было ответить, но его опередил Ежов.

К делу Тухачевского он чувствовал свою причастность. По его распоряжению в Берлин был направлен представитель для ознакомления с компрометирующими Тухачевского материалами, состряпанными с ведома Гитлера. Ознакомившись с немецкой фальшивкой, тот не стал торговаться: уплатил три миллиона золотых рублей. И теперь «железный» нарком, считая себя на первой роли, ответил:

— Этот гад говорил, что предан Родине и товарищу Сталину. Но врет, паразит. По нему видно.

— А как вели себя присутствовавшие на заседании?

Теперь уже отвечал Ульрих:

— Достойно вел себя Буденный, один лишь он. Пытались спрашивать Алкснис, Блюхер, да еще Белов. А остальные в основном молчали.

— Мне кажется, товарищ Ежов, к этим людям нужно присмотреться, — произнес Сталин и многозначительно посмотрел на наркома.

— Понятно, товарищ Сталин, — поспешно ответил тот. — Будет исполнено.

— И какой же приговор?

Ульрих положил на стол раскрытую с документами папку. Сталин перевернул лист, другой.

— Согласен. Можете идти.

Но согласия совсем не требовалось, потому что в ЦК республик, крайкомы и обкомы уже ушел шифрованный секретный документ, в котором все было предопределено. Вот он: «В связи с происходящим судом над шпионами и вредителями Тухачевским, Якиром, Уборевичем и другими ЦК предлагает вам организовать митинги рабочих, а где возможно, и крестьян, а также митинги красноармейских частей и выносить резолюцию о необходимости применения высшей меры репрессии. Суд, должно быть, будет окончен сегодня ночью. Сообщение о приговоре будет опубликовано завтра, т. е. двенадцатого июня. Секретарь ЦК Сталин».

Документ отправлен 11 июня в 16 часов 50 минут, то есть, когда суд еще шел и приговор не был объявлен. Его чтение закончили только поздним вечером, в 23 часа 36 минут. Всем расстрел.

— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, — прозвучало в тишине пустого зала.

Таким образом, участь подсудимых была решена не судом, не военными заседателями, а Сталиным.

Ульрих захлопнул папку, кто-то из сидевших за столом громыхнул тяжелым стулом.

— За что? — уставился Якир на председательствующего, но его не услышали.

В окружении конвоя осужденных вывели из-за барьера и направили к «черному ворону».

— Суд стал началом расправы над военными кадрами. Вы знаете сколько потом пострадало командного состава? У меня записано. Сейчас принесу. — Аркадий Федорович поднялся, вышел в соседнюю комнату, я слышал, как он двинул ящиком, возвратился с маленьким блокнотиком. — Вот послушайте… Ага, нашел. Из пяти маршалов уничтожено три: Тухачевский, Блюхер, Егоров. Из пяти командармов первого ранга и десяти второго ранга — уничтожены все. Из пятидесяти семи комкоров — расстреляны пятьдесят. Из ста восьмидесяти шести комдивов — сто пятьдесят четыре. Из четырехсот пятидесяти шести командиров полков — уничтожены четыреста один. Всего же репрессировано сорок тысяч человек командного состава.