Шрифт:
«Женя сказал, ты заперлась в спальне с Андреем…»
Они думали, что Андрей со мной, - Арина, Женя и все, кому он сказал. Я сказала «нет», и Арина поверила мне. И Женя поверил бы, если бы дело не обернулось трупом. Но когда на подмостки выйдет милиция, никто уже не поверит мне просто так. И в девушку с рюшечками - не поверят, потому что Андрея нашли не с девушкой, а со мной. Когда Арина ушла, в квартире оставались лишь я, труп Андрея и следы разгрома.
Вот оно - самое важное!
В правом виске завыла сирена, предупреждая об опасности. Я улыбнулась - невесело и самодовольно. У моего абсурдного нежелания звать ментов появилась логичнейшая подоплека. В предпоследнем действии я стала подозреваемой номер один. И, как ни странно, поступила на диво разумно. Ни в коем случае нельзя было звонить в «02» сразу. Нужно убрать квартиру ненавязчиво расспросить всех, прояснить, что случилось…
А после сказать:
«Утром я проспала, опаздывала на работу, выбежала из дома в горячке. И токмо вечером…»
Мой иллюзорный мент напряженно кивнул - в кои-то веки объяснение показалось емуубедительным. Однако снимать с меня подозрения он не спешил.
«Но почему все решили, что Андрей был с тобой?
– с нажимом спросил Игнатий Сирень.
– И почему лучшая подруга поверила в это?»
Ответ казался само собой разумеющимся:
«Она просто не проверяла…»
«Почему?» - потребовал развернутого объяснения неутомимый И. В.
«Ей было в тот момент все равно».
«Лучшей подруге было все равно. Значит…»
«Ничего это не значит!»
Игнатий всегда вынуждал нас копать до конца, даже если в конце не маячило ничего хорошего. И прежде чем подпустить замаячивший склизкий ответ, я поняла, почему так редко применяла профессиональные навыки в жизни - по той же причине, по которой мои однокурсницы не желали применять их на парах - в конце никогда не маячило ничего хорошего!
«Она же не знала, что Андрея убьют…» - промямлила я.
«А если бы знала?»
А если бы я сказала Арине правду и попросила солгать во спасение? Сказать, что утром она постучалась ко мне, чтоб взять фен, и я была там одна. Она бы сделала это?
Занавес поднялся.
Я увидала Арину. Она сидела в своем маленьком, но сверкающем офисе, дико похожем на хирургический кабинет. Белые стены, стекло, серебристый металл - металлические стулья, столы, стеллажи для папок и металлических абстрактных скульптур. Я не любила бывать там - мне сразу становилось там холодно, и, находясь там, Арина всегда была холодной - чужой. Я не знала эту Арину. И не желала знать. Но не могла не признать: ее офис производит почти парализующее впечатление. И очень идет ей - ее белым волосам, ее светлым глазам, ее суховатому личику.
Перед Ариной на тонконогом, металлическом стуле сидел мой мент - он вдруг стал походить на Доброхотова.
Мент-Доброхотов смотрел на Аринины ноги - теперь она делала эпиляцию и педикюр в самом престижном салоне, туда ходили жены политиков и эстрадные звезды. Он смотрел на ее грудь - теперь она покупала самое дорогое белье, и продавщица из бутика на Крещатике звонила ей лично, чтоб сообщить: «Арина Антоновна, у нас новая коллекция».
И прежде чем мент задал вопрос, Арина успела обозначить свой статус, обронить пару известных имен и причислить его к своим поклонникам:
«Вы заходили утром в спальню к своей подруге?»
Нет.
Я вновь не лгала себе. И от ослепительной правды моя голова закружилась. Нужно уйти с солнцепека. Нужно, наконец, что-то съесть. Нужно купить себе бейсболку - вон рядом базар.
Нет. Она не станет меня покрывать. Моя лучшая подруга!
Шестнадцать лет я называла Арину лучшей подругой. Она и была моей лучшей подругой. Просто в какой-то момент она перестала быть ею. А говорить после имени «Арина» - «моя лучшая подруга» стало одним из условно выработанных рефлексов.
Наверное, я понимала это давно. Или чувствовала. Или подозревала. А может, действительно не замечала? Не замечала в упор, предпочитая оставаться слепоглухонемой идиоткой. Меня раздражало, что теперь Арина говорит лишь о себе и все, о чем она говорит, сводится к «Как меня принимали студенты в Харькове!»
Просто, говоря «моя лучшая подруга», я думала о другой Арине - моей лучшей подруге.
Нельзя понять ни образ героя, ни идею спектакля, если вы не видели его целиком. И первое действие драмы может вероломно прикинуться беззаботной комедией…