Когда я проснулась, ночной туман исчез и светило солнце. Я всегда радуюсь солнцу, поэтому я долго стояла у окна и разглядывала отблески солнца на зданиях и на мосту. Около моста была какая-то большая церковь с очень высоким тонким шпилем, темневшая на фоне подернутых дымкой зданий на другом берегу реки. Мне очень понравился этот вид, и, одеваясь, я несколько раз возвращалась к окну, чтобы посмотреть на него. Потом я позвонила и заказала плотный завтрак, ведь Сивилла никогда не кормит нас вволю. Официант был очень милый, и мы с ним подружились. Я ела, сидя в кресле у окна, и бросала крошки на карниз. За крошками подлетали голуби и другие птицы. Я поделилась своим какао и тостом с птичками. Я решила, что, пока живу в этом номере, буду делать это каждый день.

Потом я вышла и стала гулять по улицам. Отойдя не очень далеко, я увидела старое здание из темно-красного кирпича. Я поднялась по ступенькам и вошла в Академию изящных искусств. Там была выставка литографий. Они были черно-белые, как мои рисунки, и я стала их рассматривать. Потом поднялась по лестнице, чтобы посмотреть, что находится в галереях наверху. Я провела в этом музее много времени и познакомилась с одним из охранников. Мы говорили с ним о живописи и отлично поладили друг с другом.

И еще полдня я провела в „Бетси Росс Хауз“ — это музей при Медицинской школе. Там я видела мозг мужчины сорока восьми лет, которого ранило пулей в голову, и мозг тридцативосьмилетней женщины, которая умерла от удара. Еще там было много младенцев в стеклянных банках. Эти банки страшно интересные. Вообще, в Филадельфии очень интересно.

И на улице, и в отеле я много времени провела за эскизами. Мне понравилось рисовать на бумаге для писем. Бумага эта в отеле бесплатная, так что мне не нужно было покупать ее. Поэтому я рисовала сколько хотела и изобразила одинокую женщину на утесе. Я сделала ее в черных тонах и осталась довольна.

Я была счастлива в Филадельфии. Ходила, куда хотела, рисовала, спала по десять часов, а часа три-четыре в день проводила за едой. Я и до этого несколько раз чувствовала себя так же и знала, что никто не будет указывать мне, чем я должна заниматься. А потом наступил день, когда я попала в метель. Ветер дул мне в спину, и везде вокруг был снег. У меня не было ни бот, ни перчаток, от холода заболели уши. Пальто на мне было не очень теплое. Когда я повернула назад, ветер стал дуть мне в лицо. Женщина, которая заходила в номер отеля и спрашивала, как у меня дела, предупреждала, чтобы я не выходила, и мне надо было ее послушаться. А я не послушалась. Но когда ветер начал хлестать меня, я потеряла уверенность в себе. Мне хотелось разбить одно из окон в некрасивом здании, мимо которого я проходила. Я остановилась и положила руку на стекло. Оно было гладкое и холодное. Когда я прикоснулась к нему, мне показалось, что кто-то очень тихо говорит: „Да ведь ты не хочешь бить это стекло. Ты говорила, что больше не будешь“. Я сразу обернулась и думала увидеть вас, доктор, а вас там не было. Но были вы там или не были, я уже не хотела бить это стекло, потому что больше не сердилась. Я замерзла, очень замерзла. И подумала: отдам-ка я это тело Сивилле. Я была тогда слишком усталая, чтобы все обдумать, но, наверное, можно было поступить как-то по-другому».

Щелчок возвестил об окончании записи. В комнате повисло молчание.

— Красные и зеленые огни на мосту, — пробормотала Сивилла скорее для себя, чем для доктора. — Большая церковь с очень высоким тонким шпилем. Я их не заметила. Папка с молнией, перчатки, красный шарф, пижама. Официант, женщина-регистратор. Мои предположения оказались верны, хотя я и не встречалась с Пегги Лу. — Повернувшись к доктору, Сивилла с полным самообладанием заметила: — Пегги Лу кормит птичек, как святой Франциск Ассизский.

— Вот видите, — сказала доктор, — Пегги Лу вовсе не чудовище.

— Да, похоже, у нее весьма развито эстетическое чувство, — согласилась Сивилла. — Рисунок женщины на утесе очень хорош. Вы говорили, она всегда рисует в черно-белых тонах.

— Она видит весь мир черно-белым. Для Пегги Лу не существует оттенков серого, — пояснила доктор.

— «Отдать Сивилле это тело!» — повторила Сивилла. — Что за странное высказывание! Как будто мое тело принадлежит ей!

— Видите ли, Сивилла, этот отчет о поездке в Филадельфию, показывающий, до какой степени альтернативная личность владеет переданным ей телом, позволяет нам понять динамику расщепленной личности. Очевидно, что измученная метелью Пегги Лу вернула тело вам, поскольку сама предпочла не находиться в нем.

— У нее был выбор? — с некоторой завистью спросила Сивилла.

— О да, — ответила доктор. — Как только данное альтернативное «я» отыгрывает эмоции, которые в конкретный момент вызвали его к существованию, никаких причин продолжать функционировать у этого «я» не остается. Филадельфия была для Пегги Лу способом отыграть в настоящем то, что вы вместе с ней подавляли в прошлом. Поступая в течение пяти дней так, как ей нравится, она разрядила ту злость и враждебные чувства, которые проснулись в химической лаборатории. Когда вы не в состоянии вынести подобные чувства, за вас это делает Пегги Лу.

Итак, в Уиллоу-Корнерсе и Элдервилле Пегги Лу была беглецом, который никуда не убежал. Побег удался ей лишь в Филадельфии, тремя десятилетиями позже. Ее мать, которую Пегги Лу отказывалась признавать своей, но от которой ей вечно хотелось сбежать, была тем самым ключом из прошлого, раскрывшим двери в настоящее.

Когда в химической лаборатории разбилось стекло, этот звук вызвал к жизни два эпизода из прошлого. В старой аптеке Уиллоу-Корнерса Сивилла положила локоть на прилавок. Бутылочка с каким-то патентованным средством упала на пол, и тогда раздался обвиняющий голос Хэтти: «Ты разбила ее». В кухне Андерсонов в Элдервилле кузина Лулу обвинила Сивиллу в том, что та разбила блюдо для пикулей, которое на самом деле разбила сама Лулу. И вновь обвинение матери Сивиллы: «Это ты разбила».