— К твоему следующему приезду, Хоуп, я куплю этот домик на берегу. И мы будем здесь вместе.

Я выехала из отеля в лагерь несколькими часами позже. Сворачивая на дорогу, проходившую мимо аэропорта, я услышала рев моторов и увидела, как в воздух поднялось шесть МиГов, они взлетали по двое, оставляя за собой оранжевый форсажный выхлоп, уходя вверх и вдаль в туманном голубом утреннем небе.

Хоуп очень сочувствует Усману с его несбывшимися мечтами о космическом полете. Она тоже видела эти фотографии родной планеты, снятые теми, кто находился за пределами ее туманной атмосферы. Она понимает его желание оказаться в бесконечном мраке, вращаясь со скоростью пять миль в секунду и глядя сверху на наш бело-голубой шарик.

Смотреть на малиновые космические рассветы, видеть пушистую дымку нашей хрупкой биосферы… Регистрировать восходы и закаты луны, она поднимается по небу стремительно, как пузырек в стакане воды, и уходит с него, как падает с края стола мячик для пинг-понга. Наблюдать огромные, с поперечниками в сотни миль, спирали планктона в океане. Созерцать шестнадцать восходов и шестнадцать закатов каждые двадцать четыре часа, кружа по орбите над нашей прекрасной планетой… Вероятно, он мог бы улететь и дальше и подставить лицо свету лучей Земли или — кто знает? — увидеть, как она восходит медленно и лениво над желтовато-бледной поверхностью Луны — это выпало на долю американских космонавтов, которым он так завидовал.

Усман мечтал о том, что вне этого мира. Наверное, с такими мечтами тяжело жить.

Хоуп придумала план. На выходных она решила понаблюдать за Джоном: втайне от него, оставаясь незамеченной, посмотреть, что он будет делать. Она позвонила ему, сказала, что приедет домой, а затем перезвонила в пятницу вечером и все отменила. Важная встреча, объяснила она, интервью с кандидатами на место Уинрифа, ее присутствие необходимо. Джон сказал, что ему очень жаль, что он ее ждал.

Она села на поезд и поехала в Лондон, взяла напрокат машину, подрулила к одному из множества безликих отелей на Кромвель Роуд и сняла себе одноместный номер.

В субботу утром она припарковалась на их улице и стала ждать. Она увидела, как Джон вышел из дома и направился в колледж. За колледжем она следила почти непрерывно — отлучилась только облегчиться и поесть — до семи вечера, то есть пока он не пошел домой. Из квартиры он больше не выходил и гостей не принимал.

В воскресенье она поднялась с постели достаточно рано и увидела, как он возвращался домой из киоска с кипой воскресных газет. Наблюдая за ним, она испытывала странное чувство: она смотрела на близкого человека как бы со стороны. Привычные черты его внешности теперь бросались в глаза: нейтральная, немодная одежда, слишком облегающий пиджак, жесткие, откинутые назад волосы. На ходу он слегка покачивался из стороны в сторону, походка была почти развязной. Он непрерывно курил.

День был ясный, бодряще прохладный, но на солнце было тепло. Примерно в три он вышел из квартиры, неся в руках блокнот и растрепанную кипу газет. Пошел в Гайд-Парк. Сел на скамейку и какое-то время читал, потом что-то записал в блокноте. Затем побрел к Серпантину и стал прохаживаться взад-вперед, глядя на последних отважных гребцов и увлеченных своими яхтами моделистов.

Он был бледный, осунувшийся, и, несмотря на свою злость и решимость, она почувствовала, что жалость одолевает ее все сильнее, почти настолько, что она готова подбежать к нему и воскликнуть: здравствуй, это я, я взяла и приехала… Но нет, не до такой степени, решила она, откинувшись на сиденье. Она продолжала вести слежку в парке, пока он не отправился домой, зайдя по дороге купить съестного. До десяти она прождала в машине возле их дома, потом вернулась в отель. Оттуда ему позвонила.

— Привет. Это я. Ты как поживаешь?

— Нормально, спасибо.

— Ты мне не звонил? Я выходила.

— Нет, я как раз собирался.

— Телепатия.

— Да, наверное.

— С тобой все в порядке? Голос у тебя какой-то… не слишком бодрый.

— Нет, действительно нет, — сказал он. — Все хорошо.

— Чем ты занимался?

— Читал газеты. Ходил гулять в парк.

— Приятно провел день?

— Да. Но было холодновато.

— Скучаешь по мне?

— Что? Да, конечно.

— Почему бы тебе не приехать на этой неделе? Ну, в среду, в четверг.

— Очень возможно.

Какое-то время поговорив таким образом, они пожелали друг другу спокойной ночи. Хоуп подумала, что, судя по голосу, настроение у него все-таки подавленное, хоть он это и отрицает. Она решила задержаться в Лондоне еще на день и, позвонив Мунро, сослалась на визит к дантисту. Назавтра она была у своего дома около восьми, сидела в машине, жуя липкую сладкую булочку, запивая ее кофе из пластиковой чашки. До десяти Джон так и не вышел, и она забеспокоилась: а вдруг она его пропустила. Может быть, он отправился на работу совсем рано. Или наоборот — проспал. Немного поразмыслив, она решила снизу позвонить в дверь, просто, чтобы проверить, ответит он или нет. На входе — переговорное устройство, квартира — на четвертом этаже. Джон не увидит ее, даже если высунется из окна. Она вышла из машины, пересекла улицу. Когда была у самой входной двери, услышала свое имя. Она замерла, как вкопанная, непроизвольно виновато втянула голову в плечи. Обернулась. Перед ней стояла Дженни Левкович. Хоуп велела себе не быть дурой: в конце концов, что может быть естественнее, это же ее входная дверь.

— Привет, — сказала Дженни с улыбкой. — Я и забыла, что вы здесь живете. Я почему-то думала, что вы живете в Ноттинг Хилл.

— Нет, — сказала Хоуп. Теперь она шарила в сумочке в поисках ключей. — Здесь, в сорок третьей.

— Я ищу сырную лавочку, — сказала Дженни. — Где-то здесь должны продаваться замечательные сыры.

— Вот туда, — Хоуп показала направление. — Это на Бьют Стрит, еще три квартала.

— Спасибо.