— Возьми ее к себе!

Катерина радостно улыбнулась, но тут же стерла улыбку с губ, видя, как хмур пан. Бросилась к пахолику, пока пан решения своего не переменил. А оставаться в монастыре ныне Катерине вовсе не хотелось! Да и видно было, что пан ее в обиду все-таки не даст, а ежели и будет на нее серчать, то побоится перед Ольгой. Вон как к себе ее прижимает, вон как губами ласково плата ее касается. Знать, не просто так с собой ее забирает, знать, слабость к ней имеет. А уж Катерина будет поближе к Ольге или как ее ныне, и выгоду свою получит!

Хоругвь Заславского долго пробиралась сквозь заросли лесные, ведь обратную дорогу к лугу, с которого еще недавно к скиту пошли, они толком и не запомнили. Вышли из леса только, когда солнце медленно покатилось к краю земли, намереваясь спрятаться на время тьмы ночной. Катерине, казалось, что у нее нет ни единого места на теле, которое не отдавалось бы ныне тупой болью.

— И как только ездят на этих животинах? Это ж изуверство какое-то! — пробормотала она себе под нос, когда пахолик спустил наземь. Ноги тряслись ходуном, и ей пришлось под тихий смех ляха ухватиться за его ногу, чтобы не упасть.

— Ничего, привыкнешь, — заверил он ее, но она только покачала головой, не поняв ни слова из его речи. Он же ткнул кнутом в сторону, откуда уже звали Катерину: «Монашка! Монашка!», и она поспешила пойти на этот зов, узнав голос усатого ляха, что ехал в голове отряда. Уже ставили на лугу широкий шатер, а один из ляхов разжигал огонь, ругаясь в голос, когда не получалось высечь искру. Катерина покраснела от его слов и сотворила крест, отгораживаясь от греха. А потом смело шагнула к Ежи, что раздраженно глядел на ее приближение.

— Шибче не може? {1}— пробурчал он и поманил ее туда, где в траве сидел пан, все так же бережно прижимая к себе белицу. Глаза той были по-прежнему закрыты, в лице ни кровинки, будто мертвая лежала на сгибе сильных рук. Катерина снова перекрестилась: «Не приведи, Господи!»

— Я дал ей зелье, что от сухотной, — проговорил, не отводя глаз от лица своей ноши, пан. — Едва она очнулась, тот тут же его попросила. Говорила, в груди больно ей. Благодарю тебя, монашка, что позаботилась о нем. Будешь за панной ходить, пока мы в дороге.

Катерина кивнула и только потом поняла, что это был вовсе не вопрос. А меж тем, Владислав провел пальцами по лицу женщины, что держал в руках, будто заново узнавая на ощупь каждую черточку ее лица.

— Расскажи мне, — приказал он Катерине, стоявшей подле него, по-прежнему глядя только на лицо, что ласково гладил. — Расскажи мне про нее. Все, что ведаешь.

И Катерина рассказала этому черноволосому пану все, что сама знала о белице. Что привезли ее аккурат под Пасху, едва подходил к концу Великий пост. Кто привез, она не видела. Узнала новоприбывшую только, когда привели ее в келью, уже в плате белицы, молчаливую и послушную. Потом они попадали на работы совместные, разговорились.

— Отчего нет в ней памяти? — спросил Владислав, не обращаясь к ней конкретно, в пустоту, но Катерина все равно пожала плечами.

— Кто ж то ведает! Я то думала, что отшибли ей память-то, когда в скит уговаривали ехать. Туда редко, кто по своей воле приходит, за те стены. Вот и на ее теле следы были… били ее, знать.

Катерина испуганно замолчала, видя, как сверкнули глаза пана, как побелели пальцы от напряжения, как заострились черты лица. Это длилось всего миг, и ей даже потом думалось — а не привиделось ли ей это? Ведь потом пан был так спокоен, так ласково глядел на белицу снова. А после, когда поставили шатер, отнес ее туда, бережно опустил в постель, что соорудили из одеял и травы, срубленной саблями.

— Подле нее останешься! — приказал Владислав Катерине, подталкивая внутрь шатра. — Подле нее! Как глаза откроет, меня зови тут же, поняла?

С тяжелым сердцем Владислав опускал полог шатра, надежно скрывая женщин, оставшихся внутри, от посторонних взглядов. Он еще немного постоял подле, прислушиваясь к любому звуку за плотной тканью, но так и не дождавшись его, направился прочь от шатра, к уже разгоравшемуся костру. Возле огня уже располагались усталые мужчины, те, кому не выпало стоять на стороже ныне ночью. Двое из пахоликов снимали шкурки с убитых недавно меткими выстрелами из самострелов зайцев.

— Нет, ну надо же было так подбить! — качал головой один из них. — Всю шкуру попортил. Не мог что ли в глаз выстрелить? Хвалился же давеча, что белку бьет в глаз с десятка шагов, а тут такое…

— Ох, и зануда же ты, Лех! — отвечал ему другой, уже лежавший на расстеленном на траве кунтуше, положив под голову седло, другой. — Подобью я тебе другого зайца завтрева, только не нуди.

Но Владислав не задержался подле костра, прислушиваясь к начавшейся шутливой перебранке между его пахоликами, отошел в сторону, сел в высокую траву, уронив голову в ладони. Кто эта женщина, что он увез из монастыря московитского? Вроде лицом схожа с Ксеней, но разве можно позабыть все, что было ранее? Разве можно не признать его, того, кому в любви клялась некогда? Хотя бы сердцем потянуться… Сердце-то должно помнить! Вот его, к примеру, сразу же распознало в той, что стояла за Ежи, пряча взгляд, свою кохану, так жестоко отнятую судьбой.