Вернулся Владислав, когда они уже собирались с небольшого дневного перерыва в пути. Он сразу же прошел в ту сторону, где поодаль от мужчин сидела в траве Ксения, прижав колени к груди, старалась удержать непослушное платье, присел на корточки рядом и опустил подле нее какой-то сверток.

— Я понимаю, это вовсе не боярское, но мне сказали, что оно чистое и почти неношеное. Выбери себе, другое девке отдай. У той тоже платье худое, — проговорил он, отводя глаза в сторону, будто его собственные слова смущали его сейчас. Ксения потянулась к свертку и аккуратно развернула его. В нем были две рубахи из льна с искусной вышивкой по вороту и рукавам и сарафаны из грубого холста, так же украшенные рисунками из алых нитей. Убрусов покрыть волосы не было, и это слегка раздосадовало Ксению — как же ей показать свое уродство людям? Придется носить плат белицы, что так и будет бросаться в глаза на фоне светлых холопских одежд.

И тут Владислав достал откуда-то из-за пазухи яркую ленту с вышивкой, идущей вдоль лобной части, и положил ей на колени. Она сначала оторопела от подарка, а потом вспыхнула от злости, вмиг захватившей ее душу. Что это? Разве он не помнит, какая у нее ныне стриженая голова? Нет более длинных кос, ее гордости, к которым не грех привлечь взор чужих глаз. Да и лента — символ девичества, гоже ли ей…?

— Кого зарубил ради даров своих? — вдруг сорвалось с губ Ксении прежде, чем она успела осознать, что именно и кому она говорит. — Сколько душ сгубил? Скольких мне еще отмаливать, что по моей вине от твоей руки сгинули?

Владислав отшатнулся от нее резко, упал бы, коли на ноги не успел бы вскочить. А потом сжал с силой кулак, едва сдерживаясь, чтобы не пнуть носком сапога бабские тряпки, не отшвырнуть их в траву.

— Хочешь ходить в платье худом на потеху моим людям — ходи! Только вот что мне делать потом? С кого спрос иметь — с них, что тебя возжелали, или с тебя, что к греху их склонила своей глупостью и упрямством?!

Он резко развернулся и зашагал прочь, а Ксения закусила губу. Она не знала, какое именно чувство в ней ныне преобладает — сожаление о собственных словах или тихая злая радость, наполнившая на миг ее сердце. Что с ней? Ведь ранее она была такая сострадательная и благодушная. Откуда в ней это дикое стремление делать все наперекор ляшскому пану? И отчего в ее душе поселилась стойкая уверенность, что эта борьба меж ними, это непонимание уже когда-то было?

Ксения все-таки сменила платье, выбрав из предложенных ей самое новое на вид. Но сделала это только после того, как Катерина сообщила, что пан выменял одежду на серебро в небольшом займище, которое разыскал в округе. Та так и светилась от радости скинуть надоевшее ей темное платье белицы, отпустить на волю свои косы. Ксения отдала ей ленту, которую привез Владислав, и та с восторгом приняла ее и тут же повязала на голову.

— Жаль, что тут нет ни ручья, ни другой воды, — вздохнула Катерина. — Как бы я хотела полюбоваться ныне на себя!

Ксения не могла сдержать улыбки, видя довольство Катерины своим видом, поспешила заверить ее, что та очень красива. А потом погрустнела, глядя на ее длинные косы, падавшие на плечи, и плотно повязала плат, надежно скрывая свои светлые волосы от чужого взора. Она видела по взгляду Владислава, что тот недоволен тем, что ее голова покрыта, как и у послушницы, а лента красуется на волосах Катерины, что так и крутила головой из стороны в сторону под восхищенными взглядами ляхов. Но он не произнес ни слова тогда, как молчал последующие два дня, даже не глядя в сторону Ксении. Только короткие фразы срывались с его губ, необходимые по случаю.

Ксения понимала, что должна бы только радоваться этому отчуждению и холоду, что установились меж ней и Владиславом. Но иногда она вспоминала, какая радость плескалась в его глазах, в те первые дни, когда он склонялся над ней, гладил ее лицо. Его руки по-прежнему удерживали ее перед собой во время пути, но уже совсем по-другому, не так, как раньше. И это тоже злило Ксению. Ей уверяла себя, что ляхи лживы и лукавы на поступки и слова, что она не должна думать, отчего так холоден с ней Владислав. Она убеждала себя, что вовсе не горечь и разочарование ее переполняет, а непонимание — отчего уверяющий в своей любви к ней мужчина ведет себя ныне так странно, так легко оставил ее в покое, предоставил самой себе, одиночеству, ведь Катерина все больше и больше времени старалась провести с ляхом.

Не только слова Ксении стали резки и грубы от злости, переполнявшей ее, но и движения. За время пути обычно деревенели члены и спина от постоянного напряжения, что сковывало тело. Слишком поздно она поняла, что ее упрямое нежелание ослабить спину, облокотиться на тело Владислава, принесет ей, а не ему неудобства. В конце каждого перехода дико болело тело, тряслись руки и ноги мелкой дрожью. Это привело к тому, что через несколько дней Ксения помимо воли выпустила из рук суму со своим нехитрым скарбом. Тихий звук разбивающихся глиняных сосудов подсказал ей, что ныне запас ее лекарства значительно уменьшился. И верно — из чуть более десятка бутыльков осталась едва ли половина, что привело Ксению в ужас. Отныне она обречена на приступы сухотной, и кто знает, не оборвет ли ее дыхание один из них. В тот вечер она отказалась от еды и горько проплакала, уткнувшись лицом в приготовленную Катериной постель.

— Ты во всем виноват! — прокричала Ксения сквозь слезы заглянувшему в шатер Владиславу. — Я ненавижу тебя! Ненавижу!

Ксения хотела добавить еще несколько фраз, задевающих ляха, причиняющих ему такую же боль, какую она испытывала сейчас, но Владислав резко опустил полог шатра, отгораживаясь от нее. А потом отошел прочь — она ясно разглядела его темный силуэт в свете от костра, что разожгли в лагере. Она же потом еще долго роняла слезы, тихо скуля и проклиная свою недолю, даже Катерину прочь прогнала, желая побыть наедине со своим горем и своими страхами. Ксения настолько устала за день и от слез, пролитых вечером, что незаметно для себя провалилась в глубокий сон, совсем позабыв принять снадобье, как обычно делала это перед тем лечь в постель. А на следующее утро решила, что будет принимать настой, разделив его по частям. Ей казалось, что так она долго оттянет тот миг, когда болезнь сможет взять над ней верх.