Ольга скосила глаза туда, где Катерина оставила суму с несколькими бутылочками из глины. Их так мало осталось, вскоре и вовсе выйдет запас. И что тогда? Смерть от удушья? Да пусть уж лучше смерть, чем то, что творилось в скиту!

— Не желаешь говорить со мной? — спросил меж тем пан, а потом добавил с нажимом на это имя. — Ксеня…

Она тут же вспыхнула, вспоминая, как эти губы ласково касались виска, пока он вез ныне днем, прижимая к себе, повторяя снова и снова это имя. А еще от той сладости, что разлилась в душе, едва он произнес это имя с такой певуче-плавной интонацией, с такими странными нотками в голосе.

— Я Ольга! — упрямо подняла подбородок вверх белица, готовая сражаться за свое имя. — Ольга я! Из рода Острожских по мужу. Из псковских земель.

Но лях тоже упрямился, остановился на миг, взглянул на нее, покачал головой. И тогда Ольга принялась убеждать его:

— Отчего ты веришь матушке? Отчего не мне? Была ли у той, что ищешь ты, сухотная? У меня же с малолетства она. Давно ей мучаюсь.

— Ты сама ведаешь об том или сказал кто? — спросил Владислав, не замедляя шага, и Ольга замолчала, смущенная вопросом. Ведь первое, что пришло в голову, тот первый вечер, когда в келью ступила нога игуменьи. Она принесла с собой одну из тех глиняных бутылочек, что привезла с собой Ольга.

— Пей, а то помрешь тут еще ненароком, — а потом пояснила. — От сухотной снадобье. С малолетства приступами мучаешься, не помнишь что ли? Илария будет ныне тебе творить его. Ну же! Пей свое снадобье.

Владислав внимательно наблюдал за ней, пока она вспоминала этот момент, и просветлел лицом, когда она нахмурилась недоуменно, слегка сморщился высокий лоб. Совсем как у нее, Ксени.

— Одного не могу уразуметь. Ну, лицом схожа, то ладно. Но я же тебя не помню совсем. Коли б той, была, что ты ищешь, разве б не признала? Не вспомнила бы? Все в тебе чужое — и руки, и стан, и лицо. Я мужа помню руки, твои же нет. Чуж…

Она опомниться не успела, как вдруг Владислав прервал свой путь по шатру, рванулся к ней. Он схватил ее за руку и потащил на себя, потом рванул на ней платье монастырское, разрывая холстину. Ольга даже испугаться не успела, так все быстро случилось. Лишь когда обнажил ей пан плечо и часть спины, разрывая платья до самого пояса, только тогда она забилась в его руках, ударила его по лицу, потом забарабанила по груди и рукам кулачками. Но Владислав только улыбнулся в ответ, потянулся к поясу, и Ольга замерла, разглядев в неясном свете, что шел через узкую щель в шатре. Неужто он сейчас перережет ей глотку острым лезвием за то, что она посмела ударить его?

Но Владислав только развернул ее в постели, чтобы свет падал на ее левый бок, поднес саблю к ее телу, но так чтобы она сумела видеть неровное отражение в лезвии.

— Смотри, у тебя на спине то же пятно, что и у нее, — проговорил он, и Ольга замерла, сумев со временем разглядеть небольшое темное пятно на своей спине, чуть пониже лопатки. А потом снова взглянула на него, упрямо сжимая зубы. Она не знала отчего, но ей вдруг захотелось доказать, что она не та, что нужна ему.

А быть может, знала, но ни за что не хотела признаваться себе в том. Ведь ей вдруг так захотелось, чтобы он увидел в ней именно ее, Ольгу, а не неведомую ей «кохану».

Его широкая ладонь скользнула по ее спине, нежно провела по обнажившейся коже вниз, туда, где заканчивался разрыв на платье. Ольга вдруг задрожала снова, заныло в животе. Неужто приступ опять сухотной? Но почему так налилась грудь, желавшая, чтобы эта ладонь скользнула под платье и коснулась ее?

Это было желание. Ольга отчетливо распознала его, ведь так часто мучилась от него, после тех бесовских снов, когда мужские руки ласкали ее, а губы целовали нежную кожу.

— У многих есть пятна такие. Даже у Катерины есть схожее на спине, — зло обронила Ольга, пытаясь натянуть платье на оголившее плечо, скрыть свое тело от его глаз, которые заставляли ее забыть о том, кто она такая, кинуться ему на грудь, прижимаясь, как недавно он прижимал ее к себе, уткнуться губами в его шею, видневшуюся в вороте рубахи.

Она несмело взглянула на него, чтобы увидеть его реакцию на ее слова, и не успела отшатнуться, как он снова подался к ней, но уже не срывал платье, а тянул на себя ее плат с головы. Она заверещала, как резанная, стала бить его по рукам. Стыд-то какой, волосы показать! А потом вдруг подумала, что было уже то — так же хотел пан видеть волосы, так же сопротивлялась она…

Ольга замерла, пораженная мелькнувшей в голове мыслью, и ослабила свое сопротивление, что позволило Владиславу без труда стянуть с ее головы темную ткань. Миг, и упали на ее плечи распущенные волосы, которые она не заплетала в косы уже давно. Не было такой нужды, они и без того укрывались надежно под платом, такие короткие — едва ли ниже плеч на несколько вершков.

Они ахнули вдвоем и одновременно. Она — от стыда, что он увидел ее обрезанные волосы, ее уродство. Он — от вида ее волос, цвет которых так часто он видел во сне.

— Нет, нет, — прошептала Ольга, отворачиваясь от Владислава, но он уже запускал руки в золото ее волос, рассыпавшееся по плечам, уже прятал в них свое лицо.

— У тебя шрам на виске. Вот тут, — прошептал он ей прямо в ухо, коснувшись кончиками пальцев ее виска. Его дыхание обожгло ее шею, отчего побежало тонкой струйкой по венам горячее, необузданное желание. Ольга медленно повернулась к нему, чувствуя, как мысли буквально раздирают на части ее голову. Да, у нее был шрам на виске. Она отчетливо нащупала его еще в первые дни в скиту, когда сама повязывала плат. О, Господи, кто она?! Кто она такая?