Но не только холодность Ефрожины к дочери послужила причиной отдаления супругов. Вскоре после рождения Анны на пани Заславскую навалилась вдруг страшная тоска, такая, что хотелось волком выть в голос. Она стала раздражительна, часто срывалась на своих паненок, и ничто не могло унять ее дурного настроения: ни празднества, которые продолжил устраивать по просьбе жены Владислав, ни летний гон, на котором она истинной Лесной Девой скакала на своей белоснежной лошадке, ни итальянские музыканты и поэт, что прислал в замок Заславских пан Януш. Разумеется, это не могло не отдалить несколько Владислава, который едва терпел ее капризы и слезы по пустякам.

— Это пройдет, — говорил ему мудрый пан Матияш, но уже подходило время жатвы, а на лицо Ефрожины так и не вернулась улыбка. Ее поджатые недовольно губы в тонкую линию уже вызывали раздражение у самого Владислава. Что бы он ни делал, выражение ее лица неизменно оставалось прежним — хмурым, недовольным. Куда делась та юная девушка, с которой он так любил выезжать в лес с птицами на охоту?

А потом недовольство сменилось ревностью, и стало еще хуже. Ефрожине, с трудом, но затягивающей шнуровку корсета на прежнем уровне, вдруг стало казаться, что Владислав так редко бывает в ее постели оттого, что кто-то из паненок в свите замка выполняет отныне ее обязанности жены. Она стала подозрительна, стала выспрашивать, наблюдая за танцами со своего места на возвышении, кто по мнению Владислава, хорош собой или искусно двигается, а после находила предлог, чтобы удалить девушку, о которой велась речь со двора. Она устраивала браки, упиваясь своей ролью в том, порой совсем не считаясь с волей девушек, шантажируя тех приданым, что выделялось им от ордината.

Пару раз Ефрожину пытался образумить Владислав, откровенно говоря той, что ему не по нраву то, что она творит, и что происходит в Замке. Но она видела в этом только попытки оградить ту, что делила с ним постель, от неминуемого удаления из Замка. Нет, Ефрожина не боялась призрака бывшей нареченной, пусть и шептались по углам холопы и некоторые из шляхты, что пан ординат не забыл ее. Она боялась женщин из плоти и крови, потому и старалась избавиться от возможных соперниц.

Слишком поздно Ефрожина поняла, что опасаться следует не юных невинных паненок ее свиты, а замужних пани или вдовиц. Слишком поздно поняла, что сама толкнула супруга на то, в чем так долго подозревала и упрекала его. Мудрость приходит с опытом, когда уже набита шишка от собственной ошибки, усмехнулась пани Заславская, еще теснее сплетая пальцы.

Еще в конце весны 1612 года от Рождества Христова стало известно, что в Московии собирают войско, чтобы выгнать поляков из стольного града, чтобы освободить страну из-под руки короля соседнего государства. Вначале эти вести никто не принял всерьез — уже несколько раз появлялись рати, объявлявшие себя «освободителями земли русской», но либо королевское войско их било, либо собственные соотечественники. Слыханное ли дело, чтобы какой-то мясник {2}, пусть даже с помощью князя, одолел доблестную армию Речи Посполитой?

В этот же раз дело приняло совсем другой оборот. В конце серпеня {3}армия польского короля под командованием гетмана Ходкевича была разбита под Москвой, и тому пришлось отступить, оставляя в стольном граде гарнизон на произвол судьбы. В Варшаву летели грамоты одна за другой, призывая Сигизмунда прийти на помощь или этот город, а затем и вся страна могли ускользнуть из-под руки короля.

Король отчаянно просил сейм выделить средства на отражение этого удара, но шляхта осталась глуха к мольбам Сигизмунда, и тому ничего не оставалось, как выйти практически без армии в Московию, надеясь на остатки войска, что стояли в русской стороне. Правда, позднее часть шляхты устыдилась своего отказа и нагнала короля около Вязьмы. Среди них в Московию уехал, несмотря на все мольбы Ефрожины, и Владислав.

Она поняла, что он присоединится к этому походу, как только тот опустил грамоту, пришедшее от пана Януша, что писал к зятю из Варшавы. Ефрожина уже видела, как горит в нем предвкушение от этой авантюры, каким блеском загорелись его глаза. Мужчин невозможно удержать при себе, ей часто о том говорил отец. Но видит Бог, отпускать мужа в эту дикую страну она не желала!

Владислав молчал о своем решении до самой охоты, на которую выехал вместе со свитой замка в ближний лес. Только там он, взяв поводья лошади Ефрожины, увез ее в сторону от остальных и снял с седла.

— Ты уезжаешь, — сказала она, не в силах скрыть злые слезы, прозвучавшие предательски в голосе. — Ты уезжаешь сражаться с этими варварами!

— У меня земли недалеко от Смоленска, ты же знаешь. Я взял их в прошлый поход на Московию, — как и нечто другое, подумалось вдруг с тоской ему. Вернее, кого-то другого, который в свою очередь отобрал у него самое важное, что только есть у человека — его душу. — Я должен идти с королем. И потом отсидеться в землях своих, когда королевство ведет войну…

— Не надо! Не стоит говорить о том, — оборвала его Ефрожина. — Я ведаю, что тебя, мой пан, тянет туда иное.

А потом вдруг скользнула вниз, опустилась на колени одним грациозным движением, захватив его ладони в плен. Ее карие глаза умоляюще смотрели на него снизу вверх.

— Умоляю тебя, Владислав! Откажись от своего решения, не ходи с Жигимонтом! Я боле ни слова тебе не скажу поперек, я стану смирной и тихой, каковой все мужи хотят видеть своих жен. Я никогда боле не буду такой, как ныне, стану, как прежде! Прошу тебя, не ходи! Московия — варварская страна, неизвестно, что ждет тебя там. Я умру… я просто умру, коли с тобой худое случится!