— Не уходи! Прошу — не уходи!

Владислав глядел на нее сверху вниз, вспоминая слова старого лекаря, что все перепады настроения пани, все ее причуды и приступы злости неподвластны ей ныне. Пока не восстановится тело после тех потерь, что понесло, говорить о душевном покое для жены ордината было рано. И он ясно видел, что и ему, и ей было покойнее, когда они не вместе.

Она так горячо желала получить долгожданного сына, что не понимала, насколько близка к тому, чтобы разрушить все, что было у нее ныне: его расположение к ней, любовь дочери, этой дивной девочки, что зовет матерью своих многочисленных нянек. Быть может, расстояние и время помогут ей понять это. Но даже если нет, то точно пойдут на пользу ее телу, а это значит, что после следующей Пасхи они сделают очередную попытку зачать ребенка. Коли Бог даст.

И Владислав уехал в Белоброды, забрав с собой годовалую дочь, темноволосую кроху Анну, которая только открывала для себя этот мир. Он не знал, проснется ли в Ефрожине материнская любовь к ней. Кто ведает — вдруг это еще придет к ней, когда она будет держать на руках сына? Но одно он решил определенно — что бы ни произошло, Анна будет любима. Он, ее отец, будет любить за двоих, отдавая ту нежность, что до сих пор была скрыта где-то в потайном уголке сердца этой маленькой девочке.

С тех пор Ефрожина беременела только раз, в начале прошлого 1614 года, после перерыва, что установил лекарь. Она понесла в ночь после дня Трех Королей {7}, она точно знала. Тогда в Замке был праздник, и она, нарядившись, в платье цвета серебра, танцевала всю ночь напролет со шляхтичами и со своим супругом. Она помнила, как блестели его глаза в свете свечей тогда, как он улыбается ей. И за ту улыбку Ефрожина простила ему все: и то, что он оставил ее прошлым летом на долгие несколько месяцев, аж до Дня всех святых {8}, и тех девок, что перебывали в его постели за это время.

В ту ночь Ефрожина любила его, как ранее, несколько лет назад. Всем сердцем и всей душой. Потому и готова была закрыть глаза на многое, что предполагалось остаться неведанным ей. Наивный! Разве что-то можно утаить от урожденной Острожской?

Ефрожина даже приблизила к себе тогда Анну, поражаясь тому, как изменилась девочка за два с половиной года. Нет, в ней не проснулась материнская любовь, как думал Владислав. Просто она знала, что это будет ему приятно, что это определенно расположит его к ней. Потому и улыбалась дочери, ласкала ее неуклюже, словно щенка. Ведь еще тогда она думала, что они с Владиславом могут быть вместе и непременно будут счастливы.

Увы, не суждено Ефрожине было доносить и этого дитя. На Иоаннов день, когда на поле у замковых стен растянули шатры, расставили столы и лавки, кресла для хозяев, когда праздновали именины дочери пана ордината и чествовали святого, в самый разгар празднества у Ефрожины начались схватки. Конечно, ей говорил старый жид, что надо лежать в постели, опасаясь очередного выкидыша. Но как, скажите на милость, она могла остаться в душной спальне Замка и не пойти на праздник, если эта рыжая дрянь, бесстыжая вдова Кохановская, так открыто выставляла перед Владиславом свою большую грудь в низком квадратном вырезе платья?!

Да и если говорить открыто, то не будь это праздника в честь дочери, то не было бы и этой печальной потери, разве нет? Не было бы праздника… не было бы дочери….

Ефрожина позднее сказала то отцу, который остался в Заславском замке вплоть до ее полного выздоровления, не уехал к себе в Дубно, где все еще продолжалось строительство замка.

— Что ты такое говоришь, Ефа? — ошарашено взглянул на нее отец тогда. — Как можешь? Анна твоя дочь!

— Почему? Почему все вечно напоминают мне о том? — взорвалась Ефрожина.

— Оттого, что ты не должна забывать. А ты забываешь. И забываешься! Анна плоть от плоти твоей, кровь от крови. Ты выносила ее под сердцем, неужто нет в нем тепла для дитя? — и видя, что глаза дочери так и остались ледяными, а сердце ее — глухо к доводам и убеждениям, с горечью произнес. — Ты молода, оттого и горяча ныне твоя кровь. Пройдет время, и ты поймешь, что ошибалась. Жестоко ошибалась. Дай Бог, чтоб то не случилось слишком поздно! И ты запамятовала, что тоже дочерью являешься. По твоим словам, мы с матерью должны были отвернуть от тебя свои сердца, когда ты родилась? Не отдать тебе всю ту заботу и нежность, что ты получила от нас? Так выходит по твоему разумению?

Но Ефрожина не слушала его. Ведь отец не может понять ее. У Януша Острожского было два сына и две дочери, когда на свет появилась Ефрожина. У него было, кому наследовать фамилию, герб, кому взять за собой земли ординации. А у Владислава нет, и если старый жид снова будет стоять на своем, утверждая, что постель пани должна быть пуста на год, то вряд ли вскоре появится. И что тогда? Что, если она вообще никогда не сможет зачать и выносить сына? Что помешает тогда тому унижению, что было когда-то у пани Ольшенской, когда ее супруг признал сыном внебрачного ублюдка и отдал ему большинство своих земель? Такого ей точно не снести!

— Amen! — пронеслось по собору, и Ефрожина вздрогнула от неожиданности. Месса завершалась. Владислав вдруг взглянул на нее и протянул в ее сторону руку. Она посмотрела на его лицо — хладнокровное, безразличное ко всем и вся, а потом вложила свои пальцы в его ладонь.

— У тебя такая холодная рука, — вдруг прошептал Владислав, склоняясь к ее уху. — Надо бы муфту брать с собой. Только недавно простудой мучилась!

Ефрожина промолчала, ее лицо осталось неподвижным, ни единой эмоции не мелькнуло при том. Отвела взгляд на отца Макария, приняла покорно святые дары из рук ксендза, мысленно в который раз взывая к Всевышнему, чтобы тот снизошел к ее мольбам и даровал ей радость, которую она так долго ждала.