Горе и волнение Ефрожины были неподдельны, в глазах застыли невыплаканные слезы, и сердце Владислава не могло не дрогнуть. Он ласково провел по щеке жены, а потом легко потянул ее на себя, принуждая встать с холодной и мокрой от дождя минувшей ночью земли, с пожухлой осенней травы.

— Не ходи, — прошептала Ефрожина. А потом добавила. — Ради сына, которого я ношу.

Глаза Владислава вспыхнули радостным огнем, он горячо поцеловал ее пальцы, которые по-прежнему держал в руке. Но после его лицо снова будто окаменело, надежно скрывая все эмоции, что скрывались в его душе. И она поняла, что не смогла умолить его. Он уедет. А ей останется только ждать его и носить его наследника в своем чреве. И это должен быть мальчик в этот раз!

И Ефрожина осталась в замке, изо всех сил стараясь стать истинной женой пана ордината, ведь она так хотела, чтобы он ей гордился. Потекли довольно скучные и однообразные дни, и только короткие письма Владислава вносили в их скуку тонкий лучик радости. Пан Януш также писал к дочери, едва узнавал последние вести из Московии. Именно от отца Ефрожина узнала о том, что мечты короля владеть русскими землями потерпели крах в начале Адвента, и только она порадовалась, что Владислав вернется домой, как пришла весть об осаде некоего Волока {4}, на которую вдруг решился Жигимонт.

Прошел Адвент, миновало Рождество, а затем и пора святых праздников. На Сретение {5}Ефрожине вдруг стало плохо, озноб бил все тело, сильная боль крутила мышцы. Ее тотчас уложили в постель, но ни покой, ни снадобья, которыми ее стал лечить лекарь от неведомой хвори, захватившей в полон тело, не помогли — в ту же ночь у нее случился выкидыш. И это действительно был мальчик, как она и молила Господа.

В начале Великого поста, что начался в конце студзеня {6}в Заслав вернулся Владислав. Ефрожина не встретила его на дворе, как представляла себе ранее, думая о его приезде. Она отдыхала, набираясь сил после болезни, категорически запретив кому-либо из слуг или свиты беспокоить ее. Потому Владислав и прошел в детскую к дочери, что уже пыталась встать на тонкие ножки и тянула ручки к каждому, кого видела, словно умоляя взять ее на руки. Она довольно скоро перестала плакать, перепугавшись сперва его виду — высокому росту и широким плечам, а потом заинтересовалась цепью, что висела у него на груди, под его смех пыталась попробовать ее на вкус, как и аграф его плаща.

Именно по этому громкому смеху и отыскала Ефрожина мужа в домашних покоях, недовольно хмуря лоб при виде этой идиллической картины. Ей была непонятна и даже немного раздражала эта странная любовь отца к дочери, когда превыше всего ценились дети мужского пола, а не девицы. И ее неприятно кольнул тот факт, что Владислав пошел прежде сюда, в эту небольшую комнатку, к маленькой Анне, предпочтя ей свою жену, при том недавно потерявшую его сына.

Владислав, конечно, был огорчен случившемуся несчастью. Он был заботлив и ласков с ней, выполнял все ее причуды и капризы, как потакал во всем своей маленькой дочери. Но этого было мало Ефрожине. Она видела, что будучи подле нее, целуя ее ладони, он мысленно вовсе не с ней. Такое выражение глаз у него было всегда и со всеми, и только, когда он был с Анной, теплели его темные глаза, смягчались черты лица. А она хотела, чтобы это происходило и при виде на нее, Ефрожину, его супругу.

Вскоре Ефрожина сообщила мужу радостную весть: она снова тяжела, и судя по приметам, у нее непременно должен родиться в этот раз наследник, долгожданный сын Владислава. А потом снова неудача — не успела она относить и пары месяцев, как тело скинуло дитя, не пожелав удержать того во чреве до положенного срока.

После этого события постель Ефрожины надолго опустела. Началось все с простого разговора, который состоялся у нее с мужем.

— Лекарь сказал мне, что нам не стоит пока делить постель, Ефрожина, — пояснил Владислав, гладя ее по волосам, словно неспокойную лошадку. — Он всерьез опасается за твое здравие, и мы должны последовать его совету, пани жена. Очередная попытка затяжелеть губительна для тебя. Твое тело не способно выносить дитя.

— А как же тогда сын?! Наследник?! — Ефрожина чувствовала, как внутри ее растет огромный шар, готовый со временем выплеснуться бурной истерикой. Чертов жид!

— Мне иногда кажется, что ты больше желаешь сына, чем остальное! — вспыхнул Владислав. — Подумай о себе, Ефрожина! О том, что ты творишь с собой! И позволь напомнить у тебя уже есть ребенок — Анна! Ты ни разу не написала мне о ней, пока я был в отъезде. Ни разу! Да помилуй Бог, переступила ли ты порог детской за год, что она рождена? Вот и отдай всю нежность Анне, что желаешь подарить сыну, которого так алчешь.

— Нет! Она же не сын! — яростно выкрикнула Ефрожина, чувствуя, как бешено бьется жилка на виске. Неужели он не понимает ее? Совсем не понимает ее? Как женщина, как жена ордината, она обязана родить наследника, а не девицу, которой суждено уйти из рода.

И тогда Владислав сделал то, чего она вовсе не ожидала. Он ударил ее. От сильной пощечины огнем вспыхнула щека, стало солено во рту от привкуса крови — она невольно прикусила губу при ударе.

Ефрожина ахнула и прижала ладонь к щеке, глядя с ненавистью на мужа.

— Я никогда не прощу тебе то! — всхлипнула она. — За что? Уходи! Убирайся из моей спальни, раз так пожелал этот чертов жид! Да ты и рад идти у того на поводу, коли слушаешь проклятого еретика, верно Владислав? Кто она? Кто та, что будет греть тебе постель вместо меня? — а потом смолкла, когда он вдруг резко развернулся и пошел к выходу из ее покоев. — Куда ты? Куда ты идешь?

Владислав не отвечал, и Ефрожина стала хвататься за него, цепляться за ткань его жупана, пытаясь задержать, не дать ему уйти из ее спальни. А потом и вовсе упала на ковер, захватив в плен полу его жупана, да так сильно, что едва не порвала ткань.