Не тратя времени на приготовления, дождь сразу принялся за дело: крупные капли хлестнули Катона по лицу, и он невольно поежился под холодным ветром, завывшим в здании. Вдруг вспыхнул ослепительный свет, и мгновение спустя над гаванью прокатился оглушительный металлический раскат… В порт пришла гроза. В миле от берега грузовой корабль прорывался в гавань, убрав почти все паруса, ныряя носом в волны, одну за другой. И вдруг далекий парус упал; Катон увидел, что мачта переломилась, а парус, рея и такелаж свалились за борт. Упавший в воду обломок, как тормоз, кренил корабль, разворачивая его носом к набегавшим из моря огромным волнам. На мгновение Катон увидел собравшихся на палубе людей. А затем на корабль обрушилась огромная серая стена, поглотившая его. На поверхность, подобно спине кита, всплыло днище, но уже следующая волна прокатилась по нему, и корабль исчез. Катон старательно вглядывался в то место, где только что было судно, надеясь заметить хотя бы нескольких уцелевших, однако их не было, и его любопытство сменилось ужасом, вызванным внезапной гибелью корабля со всем экипажем.

— Бедняги, — пробормотал он и, повернувшись к морю спиной, неторопливо отправился под крышу Тимонеума; раздуваемое ветром пламя в куполе на вершине маяка звездой блистало на фоне несущихся над головой грозовых туч. Оказавшись под защитой башни, Катон бросил последний взгляд на море, всем сердцем сочувствуя морякам, оказавшимся в море в такую бурю.

Флот был готов к отплытию через два дня, рано утром. Петроний спустился на пристань царской гавани, чтобы попрощаться с Катоном и примипилом [48] Децием Фульвием. Шторм затянулся на целый день, и в торговой гавани затонуло несколько кораблей. К счастью, военный флот потерял только одну трирему, [49] которую не удержали якоря, и волны бросили ее на мол.

— Береги моих людей, — с едва заметной улыбкой сказал Петроний: — Хочу получить их от тебя в добром здравии после того, как вы разделаетесь с восставшими рабами. Одни боги знают, на какой риск я иду, выделяя такую внушительную часть египетского гарнизона на помощь Семпронию. Постарайся, чтобы он хорошо понял это.

— Я обязательно донесу эту мысль до сенатора, господин.

— Хорошо, а еще скажи моему старому другу, что если ему когда-либо приспичит звать на помощь, то пусть без колебаний более не обращается ко мне.

Катон улыбнулся, а Фульвий нахмурился, пожал плечами и отдал честь своему командиру.

— Я позабочусь о парнях, господин. Едва ли банда взбунтовавшихся рабов сумеет доставить мне много хлопот. При всем том я не склонен к излишнему риску.

— Хорошо.

Следом за Фульвием Катон поднялся по трапу на палубу флагманского корабля, немолодой уже квадриремы, [50] носившей имя «Тритон». [51] Как только они оказались на борту, моряки убрали трап, и гребцы оттолкнули корабль от причала. Когда открылся достаточный простор для весел, командовавший флотом наварх отдал приказ, весла опустили на воду, и лопасти вспенили море. Начальствующий над гребцами задал уверенный ритм, и «Тритон» заскользил по волнам царской гавани к выходу в открытое море. Остальные корабли выстроились следом, транспорты с людьми подняли паруса и последовали за военными кораблями. Великолепное зрелище, отметил Катон, глядя на сотни местных жителей, собравшихся на Гептастадионе, чтобы посмотреть на отплытие флота. Передовой корабль уже миновал маяк, и нос «Тритона» качнуло вверх на морской волне. Внезапное движение заставило Катона схватиться за бортовой поручень, и в памяти его невольно возникла картина недавно увиденного кораблекрушения. Поглядев на него, наварх усмехнулся.

— Вижу, ты совсем не моряк?

— Не совсем, — согласился Катон. — Однако за последние дни успел досыта наплаваться по волнам.

— Ну, беспокоиться не о чем. Шторм выдохся. — Наварх окинул взглядом горизонт и принюхался к воздуху. — Нас ждет отличная погода, и мы доберемся до Крита самое большее за три дня.

— Ты умеешь по запаху предсказывать погоду? — удивился Катон.

— Нет. Однако мои пассажиры меньше волнуются, если так думают, — подмигнул наварх.

Катон перешел на корму, чтобы попрощаться с Александрией. К полудню город и берег исчезли за горизонтом, однако маяк все еще был виден, и легкий ветерок наклонно уносил дым сигнального костра к небу.

Отличная погода способствовала продвижению флота, и берег Крита показался вдали к вечеру третьего дня. Внимательно осмотрев берег, наварх определил место будущей высадки и отдал приказ повернуть на запад и следовать вдоль берега к Матале.

— Завтра придем в порт, — объявил он Катону и Фульвию, разделявшим с ним трапезу в крохотной каютке. Он обратился к Катону: — Так ты говоришь, что порт был разрушен волной. А насколько тяжелыми были разрушения?

Прожевав кусок хлеба, Катон проглотил и ответил:

— Особо-то целого ничего не осталось, — припомнил он. — Склады и пристани снесло почти полностью. На берегу и в заливе осталось много поломанных кораблей, но берег по другую сторону бухты чист. Мы можем высадить войско именно там.

— Отлично, — согласился Фульвий. — То есть, насколько тебе известно, нашей высадке никто не будет препятствовать.

— Нет. Если только в Матале ничего не случилось.

— А такое возможно?

Катон покачал головой:

— Я сомневаюсь в этом. В случае прихода мятежников гарнизону было приказано укрыться с горожанами в акрополе. Там удобно обороняться. Без осадных машин бунтовщикам трудно будет взять его. Нет, нам ничто не помешает высадиться в Матале.

— Приятно слышать, — отметил Фульвий. — И как только колонна окажется на марше, мы немедленно разделаемся с этим твоим гладиатором. Сам увидишь!

Солнце уже высоко поднялось на небо, когда флот следом за «Тритоном» вошел в гавань. Наварх не стал рисковать и отправил на нос корабля двух дозорных, высматривать в воде опасные предметы и обломки, принесенные волной или землетрясением. Моряки и легионеры Двадцать Второго облепили борта судна, с любопытством, не веря своим глазам, рассматривая разрушения. Впервые с момента отплытия из Александрии Катон заметил на лице Фульвия отпечаток растерянности.