— Не следовало тебе это затевать. Зачем затеял?

— Других затей в голову не приходило.

Травка перенесла его в Сайгон, к Чармиан. Он влез в это, чтобы общая опасность сблизила их. В постели у них не слишком ладилось из-за его постоянного страха. Когда они разговаривали, он не мог заставить ее слушать себя; всякий раз, как он делал попытку завладеть ее галлюцинирующим южным воображением, она смотрела на него с такой трезвой проницательностью, что порой казалось, будто она читает в самой его душе. Он пробовал расшевелить ее, поразить. Все ради того, чтобы наладить отношения.

— Хочешь сказать, ты был на мели?

Джун поудобнее устроилась на софе. Ноги поджала под себя, а голову положила на спинку, так что грудь выставилась вперед, соблазнительно круглясь под топиком. Розовая кожа под бритыми подмышками была гладкая, без единой складки.

— Нет, на мели я не был.

Он почувствовал жар внизу живота и сладкую боль восставшей плоти — и в этом не было ничего предосудительного. Он желал ее — эту проамфетаминенную стюардессу-наркоманку с соломенными волосами, эту испорченную старорежимную лютеранку, порождение фоновой музычки аэропорта и курсов красоты. В ее глазах стояли смог и брызги пропана.

Какой же он незадачливый и неорганизованный. И какую все же власть имеют над ним обстоятельства.

— Просто так вышло, — объяснил он. Опять он налаживал отношения.

И что за обстоятельства. Что за власть.

Он протянул руку и снова затянулся ее косяком.

— Врубаюсь. Но, парень, так дела не делаются. — Она мягко взяла у него косяк. — Если занимаешься наркотиками — герычем особенно, — нужно быть готовым действовать жестко. Хитрить, обманывать. И ну вроде как любить это. Тебя вылизывают, всячески ублажают — а ты им сапогом по яйцам. — Она опустила ноги на пол и села, подперев голову рукой, словно ей взгрустнулось. — Оуэн любил говорить, что, если не сражаться, не щадя жизни, за свои интересы, не узнаешь, что такое жизнь.

— К этому-то я и стремился, — сказал Конверс.

— Ну, надеюсь, тебя проняло.

Когда она протянула ему косяк, он подсел к ней и она не отодвинулась. Ее тело было теплым, упругим, успокоительно-уютным. Он чувствовал, что ему нужно успокоиться. Она без всякого выражения смотрела, как он устраивается рядом.

— Ты возбудился?

— Ловлю момент.

— Ну ты даешь, парень. Побереги свое ухо.

— Знаешь, — продолжал он, — это как в восточной притче. Человек висит на краю утеса. Над ним — тигр. Внизу — бурный поток.

Джун скучающе смотрела в потолок.

— А на кромке утеса, — сказала она, — мед. И человек лижет его.

— Оуэн рассказывал тебе эту притчу?

— Позволь кое-что сказать тебе. Я уже слышала все ваши поганые байки.

Он положил ладони под ее груди и зарылся носом в сухие жесткие волосы у нее за ухом. Когда он поцеловал ее шею, она чуть отодвинула голову, чтобы одарить его кривой улыбкой.

— Вот ты смешной ушлепок.

Конверс был под метр восемьдесят. Намного выше Джун. Никто прежде не называл его смешным ушлепком. Ее слова укололи его самолюбие, но одновременно пробудили в нем нечто такое, что он не сразу понял. Он замер, прижав губы к махровой ткани, под которой чувствовались ее соски, натянув пальцами завязки ее топика. Он был смешным ушлепком на Красном Поле.

Он застыл, как тогда. Вжался в нее, как тогда в землю, ошеломленный яркостью воспоминания.

— У нас с тобой разные уставы, — сказала она.

Он сел и уставился на нее. Она мягко улыбнулась:

— Что, упустил момент?

— Не знаю… — пробормотал он.

Ему хотелось немножко уюта. Он устал объясняться.

— Такого стремного подката в жизни еще не встречала, — сказала она. — А я ведь даже сидела тихо.

— Извини, если что не так.

Она мило тряхнула головой — ничего, мол, — завязала тесемки на спине и посмотрела на часы.

— Просто ты в полном разброде. Не знаешь, чего хочешь.

— Ты права, — сказал Конверс.

Уходя, он поблагодарил ее за то, что она приютила Джейни и нашла время поговорить с ним. Она отмахнулась: какие пустяки.

— Если доведется увидеть Рэя, скажи ему, что это Оуэн позвонил Антейлу. Скажи, что это не я.

Конверс пообещал, что непременно передаст ее слова.

— Будь осторожней, — сказала она, когда он шагнул из квартиры в коридор. — Смотри в оба.

Когда он нажимал кнопку лифта, его стукнуло статическим электричеством. Он отдернул руку и стиснул кулак.

Наконец подъехал лифт.

Красное Поле находилось в Камбодже, близ местечка, называвшегося Крек. Было начало мая, самое жаркое время в году, часа два дня. С рассвета они трое — Конверс, фронтовой корреспондент и молодой фотограф — ходили в дозоре с камбоджийским патрулем. Кхмеры шли не таясь, иногда рвали цветы. Они часто останавливались отдохнуть, и тогда Конверс присаживался где-нибудь в тени и читал купленных в армейской лавке в Лонгбине «Николая и Александру» [72] .