Шрифт:
На другой край земли, в Америку, пришла телеграмма. С тех пор минула неделя. Джозеф постарел на десять лет. Сейчас он завтракал — впервые за эти дни. Допил кофе, отодвинулся от стола, но не встал. Так и продолжал сидеть. С открытым ртом. Точно старик. Как выглядит она сама, Анна не знала. Должно быть, ужасно. Но — не все ли равно?..
В это время Селеста принесла почту. И — новое испытание: в ворохе счетов, рекламных проспектов, соболезнований оказалось письмо от Эрика. Отправленное десять дней тому назад.
У Анны задрожали руки, но она произнесла ровно и сдержанно:
— Джозеф… Тут письмо от Эрика.
— Прочитай, — сказал он бессильным, безжизненным голосом.
Она сглотнула и послушно начала:
— «Дорогие дедушка и Нана, я только что вернулся с поля, мы сеяли овес. Отсюда, из окна, видны темные влажные поля — до самого горизонта. Очень красиво».
Господи, всего несколько дней назад он сидел за письменным столом, и рука его касалась этого листка. Нет, наверное, не за письменным столом, а за грубо сколоченным, некрашеным… Вокруг глаз у него лучики морщинок — он часто щурится, рано наденет очки. А сами глаза такие светлые, сияющие, особенно на загорелом лице; он там, наверное, хорошо загорел — в полях, на открытом солнце.
— «Полагаю, никто не сочтет меня краснобаем и лицемером, а если сочтет — что ж, я не виноват. Так вот, я пишу абсолютно искренне, не для красного словца: меня здесь что-то удерживает. Мне не хочется покидать это место, а хочется и дальше вносить свою лепту в благое дело. Надеюсь, вы поймете меня, как никто».
Джозеф застонал, и Анна умолкла.
— Продолжай, — проговорил он.
— «Я действительно чувствую свою принадлежность к этой стране. Впервые с тех пор, как я стал сознательно размышлять, кто я такой, меня перестали раздирать противоречия. Здесь я просто — пара рабочих рук, нужных рук… Я знаю, вы надеялись, что я продолжу семейное дело. Тысячи людей были бы счастливы и благодарны за такую возможность. И я тоже благодарен, поверьте. Но… это не для меня. Приехав сюда, я понял это окончательно».
— Он бы не вернулся, — не веря себе, произнес Джозеф. — Он бы не вернулся.
Анна взглянула на него с испугом, но он сидел неподвижно.
Она стала читать дальше:
— «Именно вы двое, из всех людей, поймете, какая это удивительная, необычная страна. В ней нет очарования и изящества Европы, нет богатства и могущества нашей родной, столь любимой мною Америки. Но приезжайте ко мне в гости, посмотрите на Израиль своими глазами и — вы меня поймете.
И еще одно. У меня есть девушка. Не знаю, как будут развиваться наши отношения, но я люблю ее. Она голландка. Вы ее непременно полюбите — с первого взгляда. Вы знаете, как добры были голландцы к нашему народу во время войны…»
Анна дочитала письмо. Отложила. И взялась за другое: тонкий конверт, надписанный незнакомым почерком.
— Это от этой девушки, Джулианы. Про которую он пишет.
— Читай.
— «…написал вам дня за два до того, как это случилось. Тогда он еще не знал, что мы поженимся. Сейчас это, конечно, не имеет для вас значения…»
— Анна остановилась и, сглотнув слезы, продолжила:
— «Но все-таки вы, должно быть, хотите услышать о его последних днях и часах. Он был очень храбрым — об этом вам наверняка рассказали или еще расскажут. Но еще важнее другое: он был счастлив. Я хочу, чтобы вы это знали. И еще — он очень часто вас вспоминал. Он вас очень любил.
Моим первым порывом было уехать домой, к маме. Но потом я поняла, что не могу уехать, покуда здесь свирепствует зло. Отсюда, из этого кибуца, я перееду в Негев. Там, в пустыне, труднее, там сейчас мое место».
Еще несколько строчек. Добрые пожелания.
— Бедная девочка, — проговорила Анна.
— Да. Бедная девочка.
Они сидели не шевелясь. На столе между ними лежала утренняя газета, стояли пустые кофейные чашки. Все как всегда.
Джозеф уронил голову на стол.
«Боже, Боже, где Ты? — молча взмолилась Анна. — За что Ты так мучаешь, так терзаешь этого прекрасного человека? Не говоря уже обо всем прочем человечестве! Мир корчится от боли, рушится на глазах; люди сгорают от рака, мечутся и кричат в сумасшедших домах; пулеметы стреляют в детей; бедняков выгоняют из жалких каморок и лачуг… Скажи, как Ты, в мудрости Своей, допускаешь эти бесчинства?
И почему я в Тебя по-прежнему верю? Несмотря ни на что? Тео говорит, я ищу „образ отца“. Не знаю. Не думаю. Я вообще не в силах думать. Не знаю, почему я Тебе по-прежнему верю. И все же… Это так. Иначе я не смогла бы жить.
Но я требую ответа! Когда Ты перестанешь нас терзать?»
Зазвонил телефон. Анна поднялась. Поговорила. Вернулась к столу.
— Это Тео, — тихо сказала она. — Айрис только что родила. Мальчик. У них все хорошо.
Книга пятая
ВСЕ РЕКИ ТЕКУТ В МОРЕ…
Екклесиаст
Врачи сказали: ерунда, легкая сердечная недостаточность. «Вы — везунчик. Получили предупреждение. Другие не получают и продолжают, по незнанию, себе вредить. А вы теперь побережетесь и еще сто лет с таким сердцем проживете. Главное — делать зарядку и правильно питаться». Но он никогда не нарушал этих правил! «И еще — не волнуйтесь». Ха! Легко сказать: «Не волнуйтесь».