Пропустив его слова мимо ушей, она привстала на цыпочки и приладила на ветку красный блестящий шар.

— Послушай, какого черта?! Что я скажу ему, когда он войдет? Ты даже не представляешь, какой мрачный символ для него елка! Агата, в городках, где жили его родители, где выросла моя мать, Рождество было самым страшным временем. Казаки и местные бандиты налетали верхом, со сворой собак, с нагайками, насиловали женщин, жгли дома…

— Здесь нет никаких казаков, и нельзя жить бесконечными воспоминаниями о прошлом. Это Америка. Кстати, ты сам говорил, что твой отец живет прошлым. «За крепостными рвами Средневековья» — так ты, кажется, говорил.

Мори вспыхнул:

— Может, и говорил. Зато твои родители — образец современной широты взгляда, душевной тонкости и доброты. Мой-то отец, по крайней мере, здесь, с нами.

— Да, но что его сюда привело! Тебя чуть не убили, только тогда дрогнуло его каменное сердце!

— Но он здесь, — повторил Мори.

— Может, мой тоже был бы здесь, сообщи я всю правду. Вероятно, я должна ему позвонить и рассказать, что мой муж работает на мафию и его избили бандиты. Мол, приходи, папочка, ты мне нужен!

Радио тихонько просигналило: половина седьмого.

— Агата, они будут здесь с минуты на минуту. Убери елку! Клянусь, я поставлю ее сразу, как они уйдут, сегодня же вечером! — сказал он, отцепляя серебряный шар.

— Не трогай! Послушай, это наш дом или не наш? Ты не желаешь скрывать свою национальность? Но и у меня были предки! Тебе бы понравилось, если б мы шли в гости к моим родителям и я попросила тебя…

— Это чисто риторический вопрос. Ты, черт побери, прекрасно знаешь, что они меня и на порог не пустят. И имей в виду: я этих подонков тоже видеть не желаю.

— Обязательно надо грубить?

— Еще бы. Я ведь жид. Жиды народ грубый, разве не так?

Из комнаты донесся внезапный плач Эрика.

— Видишь, что ты наделал? Он запомнит это, Мори. Дети такие вещи запоминают. — Она разрыдалась. — Такой чудесный был вечер, а ты все испортил. Когда ты так кричишь, я ненавижу твой голос. Ты бы посмотрел на себя. Ты ужасен.

— Ну, не надо, не плачь. Пожалуйста. Пускай эта чертова елка останется, я попробую объяснить…

— Да не хочу я елку. Убери ее, выброси. — Стеклянный шар упал на пол и разбился. — От нее никакой радости. Я пойду к Эрику.

Она положила голову ему на плечо.

— Мори, это было ужасно, да? Вечер испорчен?

— Нет-нет, они хорошо провели время. Они были рады, что они с нами.

— Боюсь, твои родители меня ненавидят.

— Почему ненавидят? Ты им нравишься, Агги, честное слово. — Он погладил ее по дрожащей спине. Какая она печальная. Бездонная печаль. А раньше она была радостная, веселая…

— До чего жесток мир, — сказала она вдруг. — Скажи, как жить в таком жестоком мире?

— Он жесток не всегда. И другого мира у нас нет.

— Думаешь, я сегодня пила?

— Не пила, я знаю.

— Тогда налей мне сейчас бренди. Я ужасно замерзла.

— Можно согреться чаем. Сейчас приготовлю.

— Нет, это не то же самое. Чай не поможет мне расслабиться. Дай мне бренди, Мори, пожалуйста, мне сегодня непременно нужно…

— Нет. Пусти-ка, я принесу нам обоим чай.

— Тогда не надо. Не уходи.

— Агги, любимая моя. Все хорошо. У тебя. У нас.

— Но мне страшно. Мне очень страшно. Боже мой, Мори, что с нами будет?

События того памятного вечера начались на кухне, которая давно уже стала сердцем дома. Вернувшись с работы, Джозеф направлялся прямиком туда; в тот вечер с ним пришел и Мори. Айрис с Агатой поехали в центр — шла распродажа зимних пальто. Позже все должны собраться здесь на семейный ужин.

Анна помешивала пыхтевший на огне пудинг. Да, давно Мори с Джозефом ничего не обсуждали. А бывало! Семестровый табель, летние лагеря, религиозную школу, и все казалось наиважнейшим, первостепенным. Какая все это ерунда в сравнении с тем, что они обсуждают сегодня.

— И давно ты это понял? — спросил Джозеф.

— Точную дату не укажешь. — Мори пожал плечами. — Я не могу сказать: тогда-то и тогда-то я был уже абсолютно уверен. Долгое время я знал, что ей требуется немного… принять, чтобы пережить черную полосу…