Огромные часы — подарок выпускников 1910 года — пробили час. Дон-н-н! Час ночи. Он оперся затылком о дверь, вытянул ноги поперек коридора, почти до стены.

Однажды они с папой смотрели телеспектакль про нацистов и французское Сопротивление. Немцы арестовали героиню и пытали ее, срывая поочередно все ногти на ногах. Она ничего и никого не выдала, отказывалась говорить, только повторяла жутким, замогильным голосом: «Мне больше нечего добавить! Мне больше нечего добавить!» Джимми тогда подумал: «Зачем папе смотреть этот ужас, зачем вспоминать войну? Надо выключить телевизор к чертовой матери, но мне страшно. Почему он сам не встанет? Не выйдет из комнаты?»

Папа сидел и смотрел. Когда спектакль кончился, он несколько минут молчал. Молчал и Джимми. А потом папа с такой силой вмазал себе кулаком по ладони — словно противнику на ринге по морде. Джимми сидел, не зная, как встать и что сказать, чем утешить…

Спустя время отец со вздохом произнес:

— Землю сотрясает необоримый ураган. Он начался еще в дни моей юности, потом наступило затишье, но теперь — я это явственно чувствую — он набирает силы. Он скоро налетит. В щели уже заметает песок, и он скрипит, скрипит на зубах.

Джимми вздрогнул. Взглянул на часы. Шесть. Он, должно быть, заснул. Затекшее тело ломит. Стив так и не пришел ночевать. Теперь ясно, что надо делать. Вернуться к себе, почистить зубы, побриться и поехать на семичасовом автобусе в центр, в полицейское управление. Либо второе, неопознанное тело — это тело Стива, либо пора начинать поиски. Вариантов нет.

Он согнул и снова разогнул онемевшие ноги, спустился по лестнице. В стене факультета естествознания чернела дыра, рядом валялись выпавшие кирпичи, битые стекла. Все это охраняли четверо полицейских; неподалеку стояла полицейская машина. Джимми направился прямиком к ним.

— Правда, что здесь подорвался Денни Конгрив?

Полицейский смерил его холодным, непроницаемым взглядом:

— Тебя это касается?

— Да. Я дружен с доктором Харрисом.

— Вот как? Да, погиб Конгрив. И с ним еще один. Он в морге, пока не опознан. От него мало что осталось.

В глазах — жаркая влага. Джимми вытер слезы, не снимая перчаток, но его собеседники — народ наблюдательный. Один из них, смягчившись, сказал:

— Обещали: профессор выживет. Только ногу потеряет. А может, и обе.

Джимми застыл.

— Что за болваны! — сказал другой. — И взорвать-то толком не умеют! Подорвались на собственном динамите.

В машине крякнуло и затрещало переговорное устройство, полицейские навострили уши. Джимми двинулся дальше.

Потеряет ногу. Или обе. Теннисист Адам Харрис. Хороший теннисист. Второе тело в морге, от него мало что осталось.

Снова накатила боль, резкая боль под грудиной. Мой брат. Брат мой.Сын моих родителей. Боже Всевышний!

Он потащился вверх по лестнице. Перед уходом лучше бы выпить кофе, а то еще в обморок по дороге грохнешься. Или не поможет? Он свернул в коридор, к своей двери.

И увидел Стива.

Они стояли и молча глядели друг на друга.

— Ты решил, что я в этом замешан? — произнес наконец Стив.

— Господи! Нет же… Но я не знал, я точно не знал…

Стив бледен как полотно. Нет, не полотно! Он зелено-белый, как брюхо у лягушки.

— Входи, — сказал Джимми, отпирая дверь. — Входи и садись. Где же ты был? Я просидел возле твоей комнаты всю ночь.

— Вечером я уже лежал в постели, с учебником. И вдруг шум, беготня. Ну, я оделся и вышел, вместе со всеми. И увидел… увидел твоего друга… — Он закрыл лицо руками. — Джимми. Это ужасно. Ужасно.

— Так где ты был ночью?

— Меня рвало не переставая. Доплелся до медпункта, они уложили, оставили до утра. Медсестра утром сказала про Денни Конгрива. Джимми, клянусь тебе, я и не думал, не подозревал… Я верил ему, я мог бы голову дать на отсечение! Я теперь не знаю, что и думать, все бессмысленно, бессмысленно…

А Джимми объяло безмерное облегчение.

— Ладно, Стив, не казнись. Все люди ошибаются…

— Но я не этого добивался, не к этому призывал!

— Знаю, Стив, знаю.

— Мне надо уехать и подумать.

— О чем? О чем подумать?

— Обо всем. В основном о себе. Обязательно надо.

— Куда поедешь?

— Куда глаза глядят. В какую-нибудь глухомань. Я знаю одного парня — тихий такой человек, далекий от политики, — у него дом к северу от Сан-Франциско. Он приглашал в любое время, когда захочу. Наверное, к нему и поеду.