— Я тоже похоронил жену. Ты знаешь об этом?

— Нет. Очень печально. Когда это случилось?

— Почти три года назад.

— Так давно? Очень печально… — повторила Анна.

— Да. Конечно.

Он положил ногу на ногу и покачивал мыском ботинка, нового блестящего ботинка, попавшего в полосу солнечного света. Она вспомнила — какие только мелочи не застревают в памяти! — что он всегда носил прекрасные туфли. А ступня у него длинная и узкая.

Она встала:

— Пойду потороплю Селесту. Не возражаешь против чая со льдом? Или чего-нибудь посущественнее?

— Спасибо, только чаю.

Она вернулась с подносом, радуясь, что можно наливать чай, резать пирог, предлагать Полу лимон и сахар.

— Как же давно мы не виделись, Анна…

Она подняла глаза. Пол улыбался, и она улыбнулась в ответ.

— Для людей, которые знают друг друга так… много лет, мы не слишком болтливы, верно? — произнес он.

Она растерянно пожала плечами:

— Даже непонятно, с чего начать.

— Давай с Айрис. Как у нее дела?

— Айрис пятидесятилетняя, почти пожилая женщина. В это трудно поверить.

— Всей нашей с тобой жизни трудно поверить. Но — продолжай.

— Она теперь сильная, уверенная в себе. Что бы я без нее делала — не представляю. Джозеф оставил много акций, ценных бумаг, всей этой собственностью надо как-то распорядиться, но только Айрис умеет со знанием дела разговаривать с юристами и финансистами. У нее потрясающая деловая хватка. Она и сама порой удивляется. Видит Бог, в этом смысле она не в меня.

Пол снова улыбнулся.

— Дети ее выросли, — продолжала Анна. — Джимми намерен стать врачом, а…

— А как муж? — перебил Пол. — У них по-прежнему хороший, крепкий брак?

Анна кивнула. О человеческой жизни можно создавать тома, можно рассказывать, описывать ее — со всеми перипетиями, падениями и взлетами, — но к чему? Слишком много усилий, слишком мало времени. Да и смысла нет: никакими словами не оживить для него Айрис, Тео, Стива… Он их не знает.

— Неужели совсем нечего рассказать?

Она развела руками.

— Да, понимаю… Нелепо… Я прошу вдохнуть жизнь в бесплотные образы. Уместить в минуты целые годы.

— Я знаю, ты хотел бы их увидеть.

— И не увижу никогда, если…

Но Анна не дала ему договорить:

— Посмотри хотя бы фотографии. Я на днях заполнила новый альбом. Сейчас принесу.

Он склонился над альбомом. По-прежнему изящен: не располнел, не согнулся. Он, вероятно, доживет до глубокой старости, причем таким же бодрым и подтянутым. В памяти вдруг всплыла картинка: юный, почти мальчик, он взлетает по ступеням с ворохом заграничных подарков в руках. Таким она увидела его в первый раз.

— А девочка очень похожа на тебя! Прямо красавица.

— Лора — чудесный человечек, веселый, добрый. И очень чуткий.

— Мальчики тоже как на подбор. А это кто?

— Наш младший, Филипп.

«Маленький гений Джозефа», — печально добавила она про себя. Увы, до гениальности ему далеко!

— Когда мы виделись в последний раз, его и на свете не было. — Слова прозвучали скорбно, и она поспешила эту скорбь умалить: — У Айрис счастливая семья. И дети удачные. Все у них хорошо.

Стоит ли рассказывать о метаниях Стива? О грядущих экзаменах Джимми? О Лориных кавалерах? Ей, бабушке, есть о чем тревожиться, но такое уж теперь время, такая молодежь. Сложностей много, а рассказывать о них ни к чему… Что ж, тем горше.

— Бред какой-то… Смотреть на эти лица и знать, что это отчасти моя кровь, мои дети…

— Да, понимаю. — Грудь кольнуло, сжало болью. Или почудилось? Говорят, бывают такие, воображаемые боли. Психосоматические.

Он отложил альбом. «Невежливо держать Пола на улице», — сообразила она и сказала:

— Хочешь посмотреть дом?

Он кивнул. Они прошли через прохладные комнаты, через столовую, где со стены строго глядел Джозеф в строгом темном костюме, и наконец очутились в Анниной любимой гостиной. Окна глядели на юг, и гостиная была светлой в любое время года. Жизнь Анны теперь протекала именно здесь. На столиках лежали кипы журналов, на диване с желто-белой обивкой осталось вязанье — лыжный свитер для Лоры.

— Какая знакомая комната, — пробормотал Пол.

— Знакомая?