— Разве ты не помнишь? Мамина гостиная всегда была желто-белой. Ее любимые цвета.

Ну конечно же! Конечно. Анна почувствовала, что заливается жаркой краской. Как она могла забыть?!

Пол рассматривал акварели на стене.

— Очень хорошие вещицы. Ты сама выбирала?

— Да, давным-давно. В этом Джозеф предоставлял мне полную свободу действий. Он не интересовался искусством.

— Выбрано со вкусом, Анна. Сейчас ты можешь получить за них втрое больше, чем заплачено. Но думаю, тебе это безразлично.

— Разумеется. Я выбрала их по одной-единственной причине: мне возле них хорошо и покойно.

Простые, лаконичные, почти скупые работы: заросший лилиями и кувшинками пруд; сухое дерево, воздевшее ветви к грозовому небу; лишайник на мокром черном камне. Картина с деревом — удлиненный вертикальный прямоугольник, а остальные — квадраты, побольше и поменьше.

— Прекрасные акварели, — снова похвалил Пол. Он подошел к окну и остановился, глядя на послеполуденное марево. Просто стоял и смотрел.

Проследив его взгляд, она увидела лишь чайный столик в саду да розовато-лиловые и светло-вишневые головки флоксов на фоне стены. Их дурманящий запах долетал через открытое окно.

Анна присела на диван. Как странно, что он здесь, в ее доме. Как мимолетны и кратки были их встречи: если собрать все часы воедино, не наберется и нескольких недель. Но как же переменил он всю ее жизнь. Она вспомнила давно забытое, похороненное, запертое в ящик. Она выбросила ключ от этого ящика, но воспоминание всплыло помимо воли: те давние ночи в доме его родителей, ее рыдания в подушку — чтобы ни всхлипа, ни стона. Юность, чьи горести всегда острее и пронзительней, чем любые несчастья зрелых лет.

— Если подводить итоги, — произнес Пол, — ты прожила хорошую жизнь. Несмотря на беды, которые я тебе принес.

— Ты принес мне не только беды, — тихо сказала Анна.

— Правда?

— Были и минуты радости. Большой, ни с чем не сравнимой радости.

— Минуты! — воскликнул он. — Минуты! На целую жизнь! Я ничего не смог тебе дать…

— Не забывай, ты дал мне дочь.

— Тебе с ней по-прежнему тяжело?

— Она близкий, родной человек. Лучшего и желать нельзя.

— Я рад.

Он сел в кресло, к ней лицом. Ей вдруг стало неловко и, положив на колени Лорин свитер, она машинально провязала пару петель.

— Я рад, что принес в твою жизнь не только сложности.

— Я никогда так не считала. И кстати, я хочу тебя поблагодарить.

— За что?

— Я давно хотела, только случая не было. Ведь после нашей последней встречи в опере, когда Джозеф так страшно рассердился и я попросила тебя не появляться и не писать, ты выполнил мою просьбу, не подверг меня ни малейшей опасности. А ведь мог. Другой на твоем месте мог и подвести.

Пол посмотрел на нее долго, пристально:

— Анна! Ты же знаешь! Я бы скорее отсек себе руку!

Она ахнула, закрыла ладонью рот:

— Боже мой, Боже мой…

Наступила тишина. Наконец он заговорил:

— Это все, что нам доселе было отпущено. Жаль.

Металлически заверещала цикада, заверещала и смолкла. С дальнего конца лужайки доносился ровный стрекот кузнечиков. Звуки идущего на убыль лета; краски еле уловимого, первоначального увядания; пожухнувшие от зноя розы.

— Лето на исходе, — сказал Пол, словно прочитав ее мысли. — Цикады — верный признак конца.

— До нового лета, — отозвалась Анна.

— Ты всегда была оптимисткой. Твоя чашка всегда наполовину полна.

— А твоя наполовину пуста?

— Да, зачастую.

Она улыбнулась:

— Тогда ты, должно быть, все время стремишься ее наполнить?

— Честно говоря, это я и хотел бы сделать. Потому и пришел. Анна, я собираюсь уехать за границу.

— За границу? Навсегда?

— Да. Нет нужды говорить тебе, что я патриот и предан Америке, но часть моей души всегда тянулась к доброй старине, к античности. Я мечтал поселиться где-нибудь на юге Франции и бродить среди греческих руин. Или в Италии, среди озер… Лугано, Комо… Ты там бывала?

— Нет, не довелось.

— Тебе бы понравилось. Там нет тропической жары, но всегда стоит ровное, бархатное тепло и безмерный покой. Я хочу купить там дом. Ты поедешь со мной? Поедешь?